Длань Господня полностью

Тут она вскочила, хоть и темно в покоях, а видно: волосы ее пружинами, спиралями вьются вокруг стройного стана, даже в тусклом свете пламенеют дорогой медью. Движения ее быстрые, ловкие, стала в одежде своей копаться и достала оттуда клочок бумаги.

– Вот, хотела вам отдать, еще когда приехала, да вы заняты были со своими офицерами, не подступиться. Да и Элеонора меня от себя не отпускала. – Бригитт протянула ему бумагу.

– И что это? – Волков взял, но не разворачивал. Смотрел на красавицу, прикрытую лишь рыжими вьющимися волосами.

Бригитт схватила лампу и поднесла ее к нему, сама примостилась рядом, подбородок положив ему на плечо:

– А вы прочитайте.

Он развернул лист, исписанный самым мелким почерком почти полностью, в письме было много помарок и ошибок.

«Голубка моя сизокрылая, дня не проходит, чтобы не помнил я вас, арфа мне грустна и лютня мне немила. Не беру их в руки, а коли беру, так только печальные мелодии родятся у меня. Граф просит веселить его за обедом новыми стихами, а у меня только грустные выходят. И все из-за того, что вас, госпожа сердца моего, рядом нет. Плачу я ночами и не сплю, вспоминая те ночи, что были вы со мною рядом. Как подумаю я, что волею судеб отданы вы на чужбину, человеку свирепому и злому, который рыцарство свое вымучил лишь грубостью и жестокостью, как страдаете вы там, среди злых, грубых и низкородных людей его, так сна лишаюсь я сразу. А как вспомню я, что берет он вас в постели без любви и ласки, а только лишь грубостью и правом мужа, так я вскакиваю и от ярости и стоять не могу, хожу по покоям из угла в угол, хочу пронзить ему сердце тут же».

Волков оторвался от письма, посмотрел в темноту взглядом тяжелым и мрачным и сказал:

– Ишь какой! Прямо сердце пронзить хочет.

И продолжил чтение:

«И нет у меня мысли иной, как освободить вас от грубого человека. И освободить ценою любою. Как счастливо тогда мы зажили бы! Каждый день мог бы я ваши руки в своих руках держать, каждый день мог бы глядеть в глаза прекрасные ваши, и не было бы счастья для меня большего. Если вы так же страдаете, если вы жить не можете без меня, как я без вас, так напишите, готовы ли вы. И буду я думать, как освободить вас от грубого мужа вашего.

Живу с помыслами только о вас, и в сердце у меня только вы.

_{Вечно ваш, Леопольд фон Шауберг».}

Волков оторвал взгляд от бумаги и поглядел на госпожу Ланге. Она сидела рядом с ним с видом гордым, ждала похвалы, но он не торопился ее хвалить:

– Так вы не отдали Элеоноре Августе это письмо?

– Отдала, она уже сожгла его при мне, но перед тем, как отдать письмо, я распечатала его и переписала, это я писала.

– Распечатали? И она не спросила у вас, почему сургуч сломан?

– Спросила, я сказала, что неловка была, когда письмо прятала под корсет. Она мне поверила, – отвечала госпожа Ланге.

Волков отвел ее спиралями падающие волосы от лица, поцеловал в висок. Погладил по спине и по заду. Похвалил ее:

– Вы не только красивы, вы еще и умны, Бригитт.

Хотя он не был уверен, что письмо это госпожа Ланге не написала сама, не выдумала его, он ею остался доволен. Очень доволен. Кажется, она ему предана, как говорится, и душой, и прекрасным телом.

Девушка же улыбалась от удовольствия.

– И что решила госпожа Эшбахта, ответ она ему уже писала? – продолжил Волков, вновь перечитывая текст.

– Элеонора хоть и глупой кажется, да не так глупа, – сказала Бригитт. – Она знает, что если вас извести раньше, чем у вас наследник родится, так феод будет опротестован и вернется в домен герцога.

– Это она вам сказала? – спросил Волков, отрываясь от чтения и задумываясь.