– Вот, и мы должны точно знать… – Кавалер замолчал, ожидая от Сыча продолжения.
– Где, когда и сколько их будет, – договорил тот.
Пьяница, распутник, игрок в кости, грубиян и грязнуля – все, конечно, так, но при том Фриц Ламме дело свое знал крепко, за то Волков его и держал при себе, не то давно бы погнал.
– Да, еще тебе письмо купчишкам тамошним передать нужно будет.
– Письмишко от вас? – сразу насторожился Сыч.
И Волков прекрасно его понимал: попади Сыч с таким письмом в руки стражи, невесело ему придется.
– От меня, поэтому сам его не носи, не знаю я, как на мое письмо купцы те посмотрят, может быть, и стражу кликнут, – продолжал кавалер задумчиво.
– Ясно, велю кому-нибудь из людей моих письмо отдать, а сам издали посмотрю, что дальше будет.
– Верно. Собирайся сегодня, сержанту Жанзуану скажи, пусть переправит тебя ночью на лодке, чтобы ты в воде не мок, холодно уже на улице.
– Экселенц… – Не уходил Фриц Ламме, улыбался, смотрел на господина настолько застенчиво, насколько только мог при всей своей бандитской морде.
Волков знал, чего он ждет, полез в кошель, достал две монеты. Серебра у него уже больше не оставалось, это были гульдены:
– Это на троих. Тебе и людям твоим.
– Вот теперь и на тот берег не страшно, – сказал Сыч, скалясь в подобии улыбки и жадно хватая золото. – Сегодня же переплыву.
– Письма дождись.
– Конечно, господин.
Дожидаясь писем от Бруно и Михеля Цеберинга, Сыч отъедался на три дня вперед. Ел все, что Мария ему приносила. С набитым ртом рассказывал кавалеру о дурацких нравах, что царят за рекой у еретиков. Волков слушал его вполуха, плевать ему было на то, как молятся горцы, какие у них церкви и как они ведут себя в трактирах. Он просто слушал Сыча из уважения, зная, что дело у того будет нелегкое. Опасное дело.
Пришел трактирщик, за которым посылал кавалер, разменял Сычу золото на серебро, пытался жадничать, да Волков его приструнил.
– Ну, теперь все, – сказал Фриц Ламме, пряча деньги и едва переводя дух после съеденного, – можно собираться в путь.
– Максимилиан, проводите Фридриха Ламме к сержанту Жанзуану. – Волков, чтобы проявить уважение, назвал помощника полным именем, Сыч это заметил, был горд. – Проследите, чтобы сержант переправил его на тот берег.
– Да, кавалер, – привычно ответил оруженосец и, уже обращаясь к не спешащему вылезать из-за стола Сычу, добавил: – Ну, пошли, что ли. Собирайся, только вшей своих не забудь.
Он потянул Сыча за локоть.
– Но-но, повежливее! – Фриц Ламме с важностью отстранился. – Ты что, не слышал, как ко мне обращается экселенц?
Беззлобно препираясь, они ушли на конюшню.
Вечером приехала Бригитт. Стемнело, Мария подала ужин, и Волков уже думал, что госпожа Ланге останется ночевать в городе или в поместье графа, когда услыхал со двора грубый голос Увальня и стук в ворота:
– А ну, отпирай, говорю, спите, что ли, ленивые?
Элеонора Августа, что до сих пор сидела за столом, глаз не подняв за весь ужин, встрепенулась. Проворно выскочила из-за стола и поспешила на двор, даже не накрыв плечи платком, хотя уже зябко на улице было. И вскоре приволокла за руку госпожу Ланге, хотела ее дальше наверх увести, но Бригитт остановилась, сделала перед Волковым книксен и поклонилась:
– Господин, все, что велено вами, я исполнила, все, что нужно, купила, хоть и поискать пришлось ваш кофе.
Госпожа Эшбахта, видно, на дворе в темноте не разглядела, а тут увидала и спросила растерянно:
– А вы платье себе купили новое?
Бригитт улыбалась и цвела. То ли от нового, необыкновенно богатого платья зеленых тонов, то ли оттого что Элеонора так растерялась, увидев ее в новом платье, то ли просто от счастья. Госпожа Ланге буквально сияла, как новенький золотой флорин. Волков не отрывал от нее взгляда. Может… Может, в это мгновение эта рыжая женщина не уступила бы в красоте даже Брунхильде, и дело тут было вовсе не в платье.
– Так где вы платье взяли? И сколько такое стоит? – вернула госпожу Ланге из счастливого забвения Элеонора Августа. Вернула тоном недобрым, даже, кажется, завистливым. – У вас что, кавалер завелся?
Она смотрела на компаньонку внимательно и недоверчиво, с непониманием, словно та совершила что-то предосудительное.
– Ах, – краснела Бригитт и махала ручкой, – есть у меня поклонник. Достойный человек.
Она это так сказала, будто дальше ничего говорить не хочет. Только покосилась на вошедшего в покои Увальня.
Она хотела что-то еще добавить уже не о платье и поклоннике, а что-то тайное и только Волкову. Но госпожа Эшбахта, тоже поглядев на Увальня, схватила Бригитт за руку и поволокла наверх. Видно, распирало ее любопытство.
– Вы бы хоть дали госпоже Ланге поужинать, – крикнул им вслед Волков.
Но жена не соизволила даже ответить ему.
Он долго ждал, пока женщины наговорятся. Мария поставила приборы на двоих, но госпожа Ланге в обеденную залу не спускалась, Элеонора ее, видно, не отпускала. Увалень ел один и рассказывал, где они сегодня были и что делали. Александр Гроссшвулле был плохим рассказчиком, и кавалер начал уже засыпать, когда, шурша роскошными юбками, на лестнице появилась Бригитт.
