Поездка была очень полезна, купчишки из Рюммикона ему еще пригодятся, даже если торговля и не заладится. А еще он просил их выяснить, где его люди, которых недавно схватили. И купцы обещали это сделать. Для укрепления дружбы, так сказать. Если это исполнят, то можно будет похлопотать и об освобождении Сыча с товарищем. Ну, хотя бы попытаться. Все-таки что там ни говори, а Сыч ему нужен, да и привык Волков к нему. Привык. Не мог оставить его в тюрьме. Тем более что тюрьма эта закончится плахой. В общем, нужная это была встреча. Нужная и важная. Возможно, даже маленький шажок к прекращению войны. Нет-нет, он не питал глупых иллюзий. С таким остервенелым врагом, как горцы, все быстро закончиться не могло, но… Но ведь у всего есть конец.
Все, в лодку сел и забыл про встречу. Больше она мысли его не занимала. Поэтому и бесполезны оказались все усилия племянника. Дядя про дела купеческие больше не думал, а думал он теперь только о жене и ее любовнике. Ему предстояло принять решение. Дело было непростое, и решение простым не выходило.
Когда он вернулся домой, уже стемнело. Никого к ужину звать не стал. За столом с ним были лишь жена и госпожа Ланге. Бригитт что-то пыталась говорить про домашние дела, но он ее не слушал и почти не отвечал, просто ел. Бригитт замолчала. А Волков продолжал есть, изредка поглядывая на жену. Так в тишине ужин и проходил. А как прошел, госпожа Эшбахта встала и, сухо попрощавшись, ушла, оставив госпожу Ланге и Волкова вдвоем. Кажется, Бригитт этого и ждала, ей не терпелось что-то ему сказать. Но Волков, глядя вслед жене, что поднималась в покои, негромко спросил:
– Когда у госпожи Эшбахта лучшие дни для зачатия?
– Лучшие дни? – переспросила Бригитт. Кажется, этот вопрос застал ее врасплох, но она тут же нашлась: – Так на той неделе у нее была кровь, значит, уже для зачатия дни хорошие.
Кавалер все не мог никак принять решение, что же ему делать с женой и ее любовником. Как это ни странно, но к жене он даже ощущал жалость, она была тут одна, в чужом для нее доме, с чужими для нее людьми, рядом одна Бригитт, на которую, как Элеоноре казалось, она может положиться. А на Бригитт ей как раз полагаться не следовало.
Красавица тем временем полезла к себе под юбки и положила на стол перед кавалером пачку исписанных бумаг.
Положила и замерла, ничего не поясняя ему. А ему и не нужно было пояснений, он взял их, небрежно посмотрел, читать не стал, бросил обратно на стол и спросил:
– Это письма фон Шауберга к моей жене?
– Да, господин, – говорила Бригитт, и, кажется, она была очень довольна собой.
А Волков вдруг разозлился.
– Я же велел вам не трогать их пока, – тихо и сквозь зубы выговаривал он ей.
– Я… я положу на место, она не заметит, что их брали, – растерянно говорила Бригитт.
Да, кавалер ощущал злость, и не только из-за того, что Бригитт его ослушалась, а еще и из-за того, что Бригитт… предавала свою подругу, сестру, или кем там ей доводилась Элеонора Августа.
Но не взять писем он не мог, как же их оставить, не прочитав. Да и кто бы устоял на его месте. Он взял бумаги и принялся читать одно письмо за другим.
Он думал о фон Шауберге плохо, но начинал думать о нем еще хуже после каждой прочитанной строчки. И каждая новая строчка стала менять его отношение и к Элеоноре. Теперь она не казалась ему такой уж несчастной и одинокой. Вся жалость к этой женщине пропала уже после первого письма.
То, что любовники ненавидели его, это и так было ясно, но то, что фон Шауберг в письмах над ним смеялся, выдумывая ему презрительные прозвища, терпеть было непросто. Кавалер едва сдерживался, чтобы не разбить стакан об стол. И еще более обидным оказалось то, что, судя по всему, и жена над ним смеялась в ответных посланиях, которые Волкову были недоступны. Но и по тем бумагам, что сейчас он держал в руках, кавалер понимал: они его презирают, насмехаются над ним.
А еще они собираются его убить.
Он дочитал до конца все бумаги и нашел в себе силы не сделать чего-либо глупого. Волков даже похвалил себя за такую выдержку.
Наконец, он спокойно положил письма на стол и поднял глаза на Бригитт. Красавица смотрела на него, не отрываясь, и в ее взгляде он находил и сочувствие, и понимание, и жалость. Она накрыла его руку своей, стала гладить нежно, едва ощутимо прикасаясь своими изящными пальцами к его тяжелой, словно каменной руке. А Волков вдруг подумал, что она очень красива, ее зеленые глаза так добры, добры… И тут он словно книгу открыл и прочел в ней о том, чего не знал до последней секунды.
За зеленью прекрасных глаз Бригитт пряталось глубокое коварство, живой ум и удивительная, присущая только женщинам хитрость.
Волков удивился, как он этого раньше за ней не замечал. Кавалер захотел узнать, что же эта женщина задумала. Он поднял ее руку, поцеловал красивые пальцы и спросил у нее:
– Так что же мне делать, госпожа Ланге?
– Убить, – сразу ответила она. – Чего же еще делать, когда вашу честь задели?
– Убить? – Волков хотел знать, что она думает. – Кого убить?
