Неизвестный господин молчал, разумно предпочитая не встревать в такие неприятные разговоры, но мерзавец фон Шауберг смотрел с надменной улыбкой, которая все больше раздражала кавалера. Он-то как раз все понимал.
– Недопонимание? – Волков скривился. Он начинал закипать. Недопонимание? – Кажется, у нас тут действительно есть недопонимание.
И тут лица господ путешественников изменились. Неизвестный господин и юный сын графа смотрели Волкову за спину. И взгляды их были столь серьезны, что кавалер невольно повернулся, чтобы взглянуть – что там?
А там, в десяти шагах за ним, в вязкую глину воткнул рогатину Вилли, а на развилку деловито положил мушкет. Лицо молодого сержанта было столь выразительно, что ни у кого не осталось сомнений в его решимости выстрелить, если потребуется. А за ним, чуть поодаль, также ставили на подпорки свое оружие другие люди Волкова. Становились они полукругом, так, чтобы приезжие господа были под прицелом, но кавалер не оказался на линии огня, а за ними на коне сидел мрачный человек при доспехе и железе, в старой шляпе, с деревянной ногой и черной бородой.
Молодец Роха, правильно сделал, что подошел и подвел людей, очень вовремя вышло.
Наконец, Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, оторвав взгляд от вооруженных людей, удивленно спросил у Волкова:
– Что все это значит, фон Эшбахт?
Тот пожал плечами и спокойно ответил:
– Вам не о чем волноваться, брат. Я просто ловлю воров. – Он снова поглядел на фон Шауберга и добавил холодно: – Вернее, одного вора.
– Вора? Какого вора? – удивленно спросил фон Гебенбург.
– Того вора, что шатается по моей земле и приходит в мой дом, когда хозяина нет, – холодно и твердо говорил кавалер, – и берет то, что ему не принадлежит.
– О чем вы, брат мой? – недоумевал сын графа.
– Вы не знаете, брат мой? – с притворным удивлением произнес Волков. – А вот, кажется, господин музыкант знает.
При этом он смотрел в упор на фон Шауберга. А тот все с той же омерзительно ухмылкой, полной презрения, глядел на хозяина Эшбахта.
– Фон Шауберг, вы понимаете, о чем говорит фон Эшбахт? – спросил Дирк фон Гебенбург.
– Я же говорил вам, господа, что он пьян, – с презрением бросил поэт и менестрель графа.
Мало того что форма этой фразы граничила с неучтивостью, так еще на его губах красовалась все та же отвратительная ухмылка.
Это и предрешило дело. Если Волков до сих пор про себя никак не мог решить, как ему поступить в этой ситуации, что ему делать, то теперь он понял, чего хочет. Да, он принял решение закончить все это дело тут и сейчас, немедля.
Он чувствовал, что мерзкая ухмылочка поганого шута выводит его из себя, да какое там, она просто начинает сводить с ума. Кавалер поймал себя на мысли, что хочет подъехать к сопернику и перчаткой, всей пятерней, схватить того за лицо, стереть эту ухмылку с его губ. И ему уже все равно стало, как он это сделает: при помощи мушкетов верных людей или при помощи своего собственного меча.
– Вы ехали к моей жене, надеясь, что меня нет дома, – произнес кавалер на удивление спокойно.
Фон Шауберг даже не соизволил ответить, он опять ухмылялся, почему-то этот человек не чувствовал опасности или был безрассудно храбр. И именно это буквально взорвало Волкова. Мерзавец даже не счел нужным оправдываться. Он просто ухмылялся.
– Вы любовник моей жены, – продолжал кавалер. – Вы бесчестный человек.
Но фон Шауберг молчал.
А еще кавалер вдруг понял по лицам спутников фон Шауберга, что они знали, что жена Волкова ему неверна. И незнакомый господин это знал, и Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, брат Элеоноры Августы, тоже. Они все это знали и ехали в Эшбахт в надежде, что господина нет дома.
И тут ярость, клокотавшая в Волкове, полыхавшая, словно пламя большого костра, вдруг утихла, словно кто-то залил костер холодной водой. Он понял, что у него нет выхода, они все знали про порочность его жены, они все считали его посмешищем. Кавалер понял, что его позор никак не смыть иначе, чем кровью. Фон Шауберг не должен уехать отсюда живым, иначе на репутации господина Эшбахта навсегда будет поставлен крест.
– Шут, а как вы очаровываете женщин? Поете песенки? Наверное, много песен знаете? Вы, шуты, такие мастера попеть.
– Что? – Ухмылка сползла с лица фон Шауберга.
– Брат мой, это было неучтиво, – заметил Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.
– Вы, кажется, при своем инструменте? А ну-ка, спойте мне, – продолжал Волков, не обращая внимания на слова фон Гебенбурга. – Ну, берите свою виолу, лютню, как там у вас, у шутов, называется эта ваша чертовщина.
– Надеетесь меня оскорбить? – наконец заговорил фон Шауберг, прищуриваясь.
– Пытаюсь, да, видно, оскорбить подобного господина будет непросто, – заявил кавалер, теперь пришло время усмехаться ему.
– Вы напрасно это затеваете, фон Эшбахт, – покачал головой неизвестный господин. – Леопольд – один из лучших мастеров графа.
Волков даже не взглянул на него. Ему уже сделалось все равно, ему некуда было отступать.
– Отнюдь, вам это удалось, – наконец сказал фон Шауберг. – Только драться мы станем по правилам и не тут.
