Утёсу нравилось быть одному, и пустота вокруг не смущала его. Ему никто не был нужен, никому не был нужен он, и Утёс находил такое положение дел удовлетворительным. Жизнь его была столь же несокрушимой, как и он сам.
Но однажды Ветер напал на него с необычной стороны, с которой нападал очень редко. Он дул и дул, никак не унимаясь, а Утёс продолжал его игнорировать, словно все эти попытки были ему и вовсе незаметны. И даже когда Ветер принёс к Утёсу пушистую Тучку, он никак не отреагировал.
Тучка была мягкой и ласковой: она окружила Утёс собой со всех сторон, заботливо укрывала грубые его склоны и суровые камни, трогала многочисленные трещины и сколы. Но Утёс не обращал на неё внимания, как не обращал он внимания на всю свою прошлую жизнь, оставаясь большим и несокрушимым. От этого Тучка плакала на его груди холодным дождиком, и день ото дня становилась всё меньше и меньше.
Однажды её не стало. Утёс не заметил момента её исчезновения, просто в какой-то момент понял, что мягкие объятия больше не покрывают его, а когда это случилось — неизвестно. Не знал он и что стало причиной исчезновения Тучки: то ли злой Ветер унёс её прочь, то ли в слезах своих истаяла она полностью. Или же и вовсе уплыла сама по себе в неизвестном направлении, устав чувствовать рядом с собой лишь безразличный камень. Как бы там ни было, Тучки не стало, а Утёс был снова один.
Но одиночество больше не радовало его.
Вдобавок к его несчастью, что-то начало ломать его изнутри. Вскоре несколько зелёных стебельков и листиков то тут, то там, пробились сквозь его грубое тело — то были семена из далёких стран, о которых Утёс не имел ни малейшего представления. Послания другого мира, что проросли в его теле, когда увлажнил их дождь.
Маленькие деревца теперь росли внутри него, разрушая незыблемый камень, разрывая Утёс на части. И сначала он крепко осерчал на маленькие растения, хотел задавить их своей громадой, уничтожить их, пока они не уничтожили его. Но не стал.
Были в этом мире теперь большой Утёс и три маленьких дерева. Мир был жесток и неприветлив, и без влаги и плодородной почвы маленькие деревца стали быстро загибаться, умирали на камнях Утёса, едва увидев свет. Утёс не мог спасти их. Он пытался, но его незыблемость, его каменная прочность обернулись теперь против него — не мог он ни сдвинутся с места, ни дать трём маленьким деревцам почвы для роста и силы.
Утёс должен был стать кем-то другим.
Следующие три дня были худшей пыткой из возможных. Едва ли древние жители этих земель строили Стеклянный Дворец в качестве ловушки, но получилась у них по итогу самая коварная западня из всех. Всего один день, когда они могли видеть солнце, и еда снова обрела свой ужасный, но хоть какой-то вкус, и всего одна ночь, когда сон действительно приносил отдых и сновидения. Не так много, но после терпеть очередной день пути стало кратно сложнее.
Риг шёл за Кнутом, стараясь не думать об этом. Он не ставил себе цели дойти куда-то или чего-то добиться, кого-то победить или что-то выиграть, а просто старался не быть тем, кто начнёт жаловаться первым. В первый день пути они решили поесть, во второй поспать — ничто не принесло им ни радости, ни даже облегчения. На третий день они шли, не останавливаясь.
Шаг за шагом, вслед за старшим братом. Кажется, за спиной шёл Финн.
— А ведь однажды про нас будут петь песни, — сухой голос позади. — Что-нибудь героическое, про то, как не нужно печалиться и продолжать идти вперёд не смотря ни на что. Но песня будет такая заунывная, минорная, что все сразу поймут — печалиться нужно. И печалиться крепко.
Это точно был Финн.
Сам Риг подумывал завести разговор с братом, помириться, сказать, что ему жаль. Но жалеет он о чём? Что Кнут такой, какой он есть и не умеет быть кем-то другим? И что вообще исправят эти слова? Ничего не изменится, если он их скажет, и не изменится даже если Кнут с ним согласится. Действительно жаль.
Но и оставлять брата одного, особенно после смерти Кэриты — это было как-то неправильно. Гнусно.
— Мне жаль, — сказал Кнут внезапно. — Я никогда не думал, как… Я в общем-то просто не думал обо всём этом.
Риг тяжело кивнул, и лишь потом сообразил, что старший брат не повернул головы и не видит его жеста.
— Мне тоже жаль. Я знаю, что ты не виноват.
— Я виноват.
Подняв руку, Риг потёр свой живот в том месте, где была белая метка. Иногда получалось забыть о ней на какое-то время, но даже тогда он невольно потирал это место сквозь одежду. Не потому, что бледный круг кожи чесался, или болел, или хоть как-то напоминал о себе, просто сам Риг никогда не забыл о нём, лишь мог отвлечься или затолкать тревожные мысли в дальний угол, но помнил он о своём проклятии всегда. С уродливым шрамом на пол-лица он будто бы начал примиряться, но это — к этому невозможно привыкнуть, никогда. Сколько ещё ему осталось? Дни? Недели? Часы? Он вроде как должен почувствовать приближение конца… То, что он чувствует сейчас, это оно?
