А трудностей хватало и у Дмитрия Михайловича Балашова в эти черные для нашей страны десятилетия…
– Издают мои книги, но мне за это деньги не платят, – жаловался он. – Целый ряд издательств просто на меня плюют – из года в год зарабатывают на переиздании моих романов, а я ничего не получаю. Живу как церковная мышь. Мне иногда стыдно: сижу – пишу, жена что-то стряпает на кухне, работает телевизор – мне мешает, я рявкаю, а потом думаю: чего ты рявкаешь, чего ты стоишь – дожив до семидесяти лет, не можешь нормально обеспечить семью? Что делать, если у меня пенсия – 360 рублей, да жена зарабатывает 400–600, а только счета на междугородные переговоры с теми же московскими редакциями приносят на полтысячи ежемесячно. А я тут еще машину купил – по старым ценам, до инфляции, но ее же надо чинить. А без транспорта мне уже нельзя – тяжело, годы не те. Значительная часть гонораров, которые нет-нет да выплачивают, уходит на ремонт машины.
А еще кроме машины была семья.
Тринадцать детей… Старшему перевалило за сорок. Младшему – и пяти не исполнилось. Родился он, когда отец уже перевалил на седьмой десяток…
Многие отмечают, что на рубеже восьмидесятых-девяностых годов в Балашове, который и раньше не отличался особой сдержанностью, появилась становящаяся порою просто неприличной резкость.
«Что было, когда на читательских встречах Балашова пытались убедить в полезности мелиорации, гидроэлектростанций или атомной энергетики! – пишет Вячеслав Огрызко. – По-моему, в таких ситуациях удержать писателя в рамках этикета никому не удавалось. Гнев Балашова не знал границ. Он мог даже в огромной аудитории нецензурно выругаться».
Но не только материальные трудности – «в этом возрасте беспросветная бедность начинает угнетать, а сил на то, чтобы стать лавочником или рэкетиром уже не осталось!» – угнетали Балашова.
И несдержанность его тоже только отчасти объяснялась особенностями его характера.
Куда существенней было то, что в эти годы, когда в очередной раз рушилось государство, которое так трудно и так долго собирали государи московские, Балашов не находил и не мог найти себе места в новой перестроечной России…
писал он в эти годы.
Что-то зловещее есть в том, как все ближе и ближе к Дмитрию Михайловичу ложатся разрывы несчастий.
В 1989 году Балашов попал в ДТП.
На повороте шоссе в деревне Черкассы разлилась солярка из проходившего здесь бензовоза. Машина Д. М. Балашова, попав в солярную лужу, потеряла управление и сбила мальчика-велосипедиста. Кстати сказать, несколько минут спустя в этой же солярной луже потерял управление мотоцикл.
И хотя вины Д. М. Балашова не было, но следствие поначалу грозило обернуться для писателя большой бедой.
В Государственном архиве новейшей политической истории Новгородской области хранится повестка с грозным требованием Балашову явиться в суд[89].
Но все-таки разобрались.
28 ноября 1989 года следователь УВД Калининского облисполкома уведомил Балашова, что «уголовное дело, возбужденное по факту дорожно-транспортного происшествия, имевшего место 4 сентября 1989 года в деревне Черкассы, прекращено производством за отсутствием в Ваших действиях состава преступления по ст. 5 п. 2 УПК РСФСР»[90].
Ну а в 1993 году сын писателя, Алексей, отбиваясь – по его версии! – от грабителей, смертельно ранил одного ножом.
Ему грозила тюрьма, и он сбежал на Украину.
Об отношениях Дмитрия Михайловича с выросшими, ставшими взрослыми сыновьями, рассказывать еще не пришло время и, видимо, надо было бы опустить эту тему, но тут приходит на помощь сам Дмитрий Михайлович.
За несколько лет до своей гибели, он написал рассказ «Сын»…[91]
«Там, где больничный коридор расширяется, образуя двусветный полузал с фикусом, водруженным на столик в центре, и с потертыми, обтянутыми красной тканью креслами для посетителей по бокам, сидят рядом двое – отец и сын.