Отец маленький, «тиндитный», в обтерханном пиджачке, с мозолистыми, коричневыми еще от летнего загара руками, седенький, с жидкими остатками волос, когда-то (он уже и не помнит того сам) густых и пышных, а ныне едва прикрывающих лысину. Сын – рослый, на полторы головы выше отца, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами; он свободно положил мускулистые руки на плоские ручки кресла и вытянул длинные, тоже мускулистые ноги в сторону фикуса. Сын находится здесь на обследовании, у него что-то с печенью, да и с нервами (слегка заикается), но печень, пока не подошел набор в армию, не мешала ему пить, а заикание не мешало учиться в школе (пока учился), и только теперь, доведя до озверения военкома, парень лег в больницу, где и навещает его нынче приехавший из-за города отец.
Отец мнет корявыми пальцами у себя на коленях целлофановый пакет, в котором помимо дюжины сладких булочек, испеченных мачехою сына Галиной Петровной, лежат уворованные из новогодних гостинцев младших детей апельсин, два яблока и три шоколадных конфетки»…
Так начинается этот рассказ…
Надо сказать, что, и написав столько романов, беллетристической свободе в обращении с исходным материалом Дмитрий Михайлович так и не научился. Сознательно или подсознательно, но по мере возможности он старался не отступать от реальной первоосновы.
«В изложении событий, даже мелких, я старался держаться со всей строгостью документальной, летописной канвы, памятуя, что читатель наших дней прежде всего хочет знать, как это было в действительности, то есть требует от исторического романа абсолютной фактологической достоверности, – писал Балашов в послесловии к роману «Младший сын». – Поэтому я разрешал себе лишь те дорисовки к летописному рассказу, которые позволительны в жанре художественного воспроизведения эпохи, например, в воссоздании второстепенных персонажей, людей из народа, живых картин тогдашней жизни, которые, однако, тоже строились мною по археологическим и этнографическим источникам».
Вот и в рассказе «Сын», Дмитрий Михайлович только чуть-чуть – меняя имена, слегка поправив свой возраст и положение! – отстраняется от реальной жизни, но устройство семьи и отношения в семье, он не трогает, переносит их в рассказ один к одному из жизни.
«Венька на встрече неуклюже ткнулся губами ему в висок, пробормотал что-то о том, что вот, у всех тут были свои на Рождество, а к нему одному никто доселева не приезжал… И тем согрел сердце: все-таки любит! – Ну, не станешь же объяснять, что мачеха заявила давеча, мол, не поедет, что и глядеть не может на этого оболтуса, что у всех дети как дети, а Венька, раз ученье бросил, так мог бы на работу поступить, а не грабить старого отца… Что верно, то верно! Ведь и школу оставил, а оставался всего-то одиннадцатый класс, и учителя хвалили, мог бы и в институт поступить… И на работу не пошел: «Я буду зарабатывать сам! Сто долларов в месяц стану приносить!». Знаем мы эти заработки! В первый месяц принес отцу кожаную куртку турецкую, а мачехе какую-то электромаслобойку, которая скоро испортилась, во второй, кажись, набор столовых ножей, а там и заработки, видать, кончились… Куда едет, так все к отцу: «Дай, батя, на дорогу!» А недавно – простить себе не может Геннадий Васильич – выпросил: «Пусти, батя, за руль!» Водить-то вроде умеет, батька научил, права только ленится получить. А тут гололед… Поспешил да и въехал на «козле» в чужую машину, которая к тому же шла по основной. Те вылезли, черные какие-то. Венька долго толковал с ними, сам Геннадий Васильич сидел в машине, облитый стыдом, потом вылез. «Они требуют пятьсот долларов!» – сказал Венька сумрачно. – «Может, сбавят?» – неуверенно пробормотал Геннадий Васильич, оглушенный непомерною суммою (это сколько же будет миллионов-то, Господи!). Но Венька отверг: «Меньше никак! Иномарка! Тут одна дверца стоит за двести долларов!» – «Как же быть-то, Венюшка?» Но сын развернулся на сей раз быстро: поймал левака, съездил куда-то к какому-то своему дружку, деньги достал, но сказал, что надо вскоре отдать доллары Антону»…
При желании можно было бы попытаться соотнести описанного в этом рассказе сына с кем-либо из сыновей Дмитрия Михайловича Балашова, тем более, что многие подробности, приведенные в рассказе, явно заимствованы писателем из его отношений с Евгенией Ивановной Влазневой (в рассказе она названа Верой), а некоторые – это как-то совсем жутковато! – мы еще встретим в милицейских протоколах и показаниях на суде, но все же я не стал бы производить персонофикацию прототипа героя рассказа.
Хотя тут и много жизненной первоосновы, но все же это не очерк, не мемуары, а рассказ, и даже и вбирая в себя документальный материал, он оказывается шире исходного материала.
Разумеется, Геннадий Васильевич чрезвычайно похож на Дмитрия Михайловича, и все равно это – не автопортрет. В рассказе перед нами возникает образ человека, который прожил всю жизнь настоящим мужиком, который кормил свою семью, а теперь, на склоне лет, лишился возможности соответствовать званию кормильца и хозяина.