– Ааа, – замахала руками баба, – пыйте на здоровье, хиба нам жалко для добрих людей, вы за нас бьитесь, жалко, що баклажка мала и пивглечика не влизло…[164]
Я поблагодарил их и пошел в станицу, не утерпев по дороге выпить молоко.
В станицу входили батареи, обозы. Встретился обоз нашей команды. Бородатый поручик Яновский шагал рядом с обозом с радостной улыбкой, я приветствовал его. Скорым шагом, обгоняя обозы, входило в станицу Алексеевское военное училище, оно, очевидно, опоздало к бою. Оркестр гремел походный марш. Настроение у всех повышенное.
Поручик Яновский вошел в экстаз.
– Ну, воображаю, какое будет воодушевление, когда мы возьмем Москву! – сказал он мне.
Но я что-то в Москву не верю. Устали все мы очень. До Екатеринодара предстоит идти еще 80 верст, и здесь будет сопротивление серьезное. А мы каждый день в бою, каждый день потери, а подкрепления нет ниоткуда. А о смене нас другой частью и об отдыхе и думать нечего. Между тем линия фронта расширилась. У нас же нет связи с Бабиевым, он где-то влево. Верст 30. Шифнер-Маркевич где-то вправо, верст 20. Так что за Москву, очевидно, и думать не придется. В группе обозов везут испорченный автомобиль. Две клячи, на одной сидел старикашка мужик, тащили громадный запыленный легковой автомобиль. Все подбегают к нему и заглядывают внутрь. Я подошел тоже. В автомобиле, откинувшись на спинку сиденья, развалился толстый господин во френче без погон. Но, видно, бывший офицер, рядом с ним сидела молодая красивая сестра милосердия в белой косынке. У руля спереди сидело двое солдат тоже без погон. Что такое? Оказывается, это захваченный бабиевцами в Джерелиевке Мейер[165], командир красной дивизии с женой[166]. Спереди сидели его ординарцы. Говорят, он остался по причине порчи автомобиля.
Начальник красной дивизии развалился в автомобиле и лежал с закрытыми глазами, сестра милосердия сидела прямо, но глаза тоже не открывала. Может быть, они боялись взглянуть, ожидая, что вот-вот их зарубят или убьют.
– Этот начальник дивизии, – говорил какой-то офицер-алексеевец, идя рядом с автомобилем, – говорят, приказал порубить наших гренадер…
Начальник красной дивизии, услышав это, не открывая глаз, отрицательно покачал головой и медленно сквозь зубы процедил:
– Никаких приказов о расстреле я, товарищи, не подписывал! – Голос его был начальнический, внушительный, очевидно, он был старый офицер, так что никто из нас не посмел даже огрызнуться за эпитет «товарищи».
– Ничего, ничего, пустят тебя в расход, тогда подпишешь! – успокаивал его комендант полка[232].
Мне хотелось успокоить сестру после такого резкого обращения, но неудобно, много офицеров…
Остановились у одной казачки. Вдова. Муж давно умер. Два сына убито, и два дома, уже порядочные парни.
Молоком объедаемся.
По улице степенно гуляют старые бородатые казаки в черкесках с кинжалами. Вообще в станице мужчин средних лет нет – или молодые парни, или бородачи. И это во всех станицах на Кубани. На площади лежит опрокинутая походная кухня со сломанным колесом. Иду на вокзал. Приятно побродить, когда чувствуешь себя свободным. Большую добычу наши захватили в Тимашевке: много груженых составов. Батареи, груженные на платформы и неудравшие. Целый состав мастерских с полным оборудованием, даже пианино и т. п. Два паровоза вполне исправных. Они уже маневрируют по станции. Перед вечером пошел на Ахтари наш первый состав. Ура! Теперь своя территория. Говорят, починяют бронеплощадку, Фоменко катается на захваченном бабиевцами грузовике.
Сегодня пригнали сюда тысяч пять пленных, которых захватил Бабиев в Брюховецкой. Все уральцы Особой уральской бригады. Пермские, уфимские. Страшно боялись, когда их построили на площади, чтобы разбить по частям. Они падали, думали, их будут расстреливать. В наш полк зачислено тысячи полторы. В нашу команду попало человек 50. Им по станице собрали пищу и пока охраняют.
