В восемь часов, за полчаса до отхода поезда, мы были уже на платформе, оглушаемые ежеминутно влетающими поездами, изрыгающими или поглощающими толпу пассажиров и с грохотом несущимися дальше. Человек из гостиницы занял нам хорошие места. Поезд шёл в Вержболово или, как немцы называют, Вирбаллен, а потому русский язык преобладал над немецким. Чувствовалось, что мы почти в России. Это расстояние поезд поглотил в десять часов и в седьмом часу вечера мы были в Эйдкунене, где публика меняла марки на рубли, а торговцы предлагали всякие книги с яркими этикетками: «В России запрещено». Затем мы медленно переехали границу и остановились у Вержболова, причём на другой стороне виднелся довольно-таки грязный и несуразный русский поезд. Про русскую таможню рассказывают столько страстей, что мы были в некотором трепете, хотя абсолютно ничего непозволительного не имели. У нас отобрали паспорта, а вещи свалили на таможенный прилавок. Минут двадцать прошло в молчании, затем появились чиновники с паспортами в руках и, обходя огромный, расположенный «покоем», прилавок, сплошь заваленный вещами и окружённый их обладателями, начали выкрикивать фамилии. Названный пассажир отзывался и его осматривали. Нам не везло и мы ждали без конца, пока не выкрикнул чиновник:
- Прокофьев!
- Здесь! Здесь! - радостно закричали мы с противоположного конца прилавка.
Чемоданы, отпертые и раскрытые, стояли перед нами. Чиновник и молодая помощница, одетая горничной, «ищейка», подошли к нам. Ищейка сунула свои проворные руки в чемоданы, быстро порылась - и осмотр был кончен. На вещи налепили пропускные зелёные этикетки, нам вернули паспорта и мы, выстояв хвост и получив плацкарты, вступили в русский вагон. Критически-ревниво осматриваясь по сторонам, очень ли Россия хуже заграницы (пожалуй, хуже, но не очень), мы тронулись в путь. Наступила тьма и хотелось спать.
К утру поезд уже опоздал на час по вине загоревшейся оси у одного из вагонов и замены его другим. Я смотрел в окно и старался представить, какое впечатление производит Россия на иностранцев. Бросалось в глаза вот что: незаселённость местности и масса крестьян, ходящих босиком. Поезд идёт мягко, без германского шума и толчков, но медленнее.
Полпервого мы приехали в Петербург, нагрузили таксомотор и остановились у нашего подъезда на Первой роте. Петербург был душен, пылен, взрыт и в своём июльском наряде необычайно противен. Квартира тоже не дышала уютом: диваны были пыльные и воняло краской, по причине запоздавшего ремонта. Словом, мы решили прожить эти две недели в более благоустроенной квартире Раевских и немедля переехали на Сергиевскую. Я с места в карьер с лихорадочной поспешностью уселся за работу, а в шесть вечера был уже на Царскосельском вокзале. В Царском, которое выгодно отличалось от Питера чудесным воздухом и отсутствием пыли, я разыскал Володю Дешевова на его отдельной дачке. Он ужасно обрадовался меня видеть, был, по обыкновению, ласков, любезен и мил. Взял с меня слово, что я буду навещать его зимой, ходить на лыжах, а моим письмом с Эйфелевой башней был тронут. Втроём с его братом мы пешком отправились в Павловск на музыку. Дирижировал Каянус, а потому Асланова, к сожалению, не было. Вообще знакомых было немного, но мы не скучали. Володя очень мил, но не пресен ли он сравнительно с Максом? Оркестровый библиотекарь сказал, что у них в оркестре нет ни одного свободного переписчика. Придётся поискать в Петербурге. «Сага» Сибелиуса содержит много интересного, хотя длинна и бесформенна.
Итак, мы устроились в квартире Раевских у Таврического сада. Ввиду допотопной звучности здешнего рояля, я решил упражняться у себя на 1-й Роте, вставал в восьмом часу, пересекал весь город и в девять часов уже сидел за моим роялем, кстати сказать, расстроенным до неприличия. Как и следовало ожидать, сегодня Концерт выходил очень коряво; особенно мучительно было играть скерцо, за которым руки немели от усталости. Но я сыграл весь Концерт наизусть - и то хорошо. Прозанимавшись до часу, я вернулся домой, т.е. на Сергиевскую, и завтракал. После завтрака рыскал в погоне за переписчиком, а вечер провёл у Мяскушки, который уже выразил мне в телефон упрёк, почему я не пришёл вчера.
Показывал мне рукописную партитуру «Sacre»{146} Стравинского, которую ему прислал автор, вероятно, в благодарность за хорошие отзывы. Мясковский выискивает всякие интересные места и считает Стравинского талантливым новатором, хотя и улыбается его какофонии. Усиленно настаивает, чтобы я показал в Москве «Маддалену» для постановки её в Свободном театре (новой антрепризе при деятельном участии Держановского и Сараджева). Я не особенно горячо реагирую на это по двум причинам:
1)«Маддалену» надо инструментовать, это возьмёт массу времени, а его у меня совсем не будет осенью;
2) за два года, прошедших после сочинения «Маддалены», я очень развился в моих взглядах на оперу, и «Маддалена» во многих отношениях не отвечает моим теперешним требованиям.
