Мы простились, и я с чемоданом, наваленным всякой мелкотой, забыв знаменитую лондонскую ракетку, поехал на Сергиевскую. Позавтракал, быстро переоделся и помчался на Финляндский вокзал для следования в Куоккалу. Мне не хотелось уехать, не повидавши Умненькую, да кроме того я несколько дней назад послал открытку, что приеду сегодня. Я долго бродил по Куоккале, отыскивая их дачу, как вдруг мне закричали: «Сергей Сергеич!» - и я увидел Лидочку, шествовавшую мне навстречу. Она жила на даче со своей замужней сестрой, выглядела очень хорошенькой, а когда сестра оставляла нас вдвоём, то говорила всякие приятные вещи, что ей не верится - меня ли она видит опять, что она ужасно рада меня видеть и прочее. В последнем письме она написала таинственную фразу, что, быть может, мы встретимся в Гурзуфе. Я очень радовался этому, хотя мало верил. Теперь же оказалось, что в Гурзуф они собираются лишь в сентябре и то лишь гадательно. К моему же сегодняшнему отъезду она отнеслась с огорчением, тем более, что я пробыл у них несколько часов и сорвался в Петербург - укладываться. Мне самому не хотелось уезжать: хотелось остаться около Лидочки, целовать её, жениться на ней..., но я был твёрд как кремень и семичасовой поезд унёс меня в Петербург. Там я собирался как сумасшедший. Уложил оба чемодана, кажется, ничего не забыл и с одиннадцатичасовым курьерским уехал в Москву.
Сегодня же ехал к великим князьям Захаров. Я имел некоторую надежду с ним встретиться в поезде, но маленькую и не особенно горячую.
В десять часов утра, а по московскому времени в пол-одиннадцатого, я был в Москве. Времени у меня была тьма, до восьми вечера, а дел мало: повидать Держановского, да проиграть ему и Сараджеву «Маддалену».
Я не торопясь выпил на Николаевском вокзале кофе, предварительно выругавшись, что нету шоколаду, затем в нудном пересадочном поезде переехал на Курский вокзал. Затем писал дневник сначала на вокзале, затем в пивной, и к трём часам явился к Держановскому. Так как разговаривать с ним было не о чём, то я стал наигрывать ему «Маддалену» в ожидании Сараджева, долженствовавшего появиться в пять часов. Незаметно я сыграл всю оперу Держановскому. «Маддалена», видимо, пришлась по вкусу и он сказал, что после того, как я перередактирую её и особенно вокальную партию, она вполне подойдёт для Свободного театра. Сам Держановский никакого отношения к театру не имеет, но он будет влиять на Сараджева, а Сараджев, как главный дирижёр, на дирекцию. Самому Сараджеву сегодня послушать «Маддалену» не пришлось, потому что я видел его только мельком, забежав к нему на пять минут.
Кроме разговора о «Маддалене», Держановский много говорил об устраиваемом им в ноябре камерном концерте из сочинений Мясковского и моих. Будет участвовать хороший и знаменитый (по словам Держановского) виолончелист Белоусов (моя «Баллада» и виолончельная соната Мясковского), жена Держановского (романсы Мясковского) и я (моя 2-я Соната и соната Мясковского). Кроме того, я исполняю фортепианную партию с виолончелью, т.е. попросту не отхожу от рояля весь вечер. Всё это очень интересно, но сомневаюсь, чтобы я успел выучить так много вещей. Я предлагал, чтобы сонату Мясковского играл Захаров, но ему не нравится пианизм Захарова.
По случаю этого концерта Белоусову надо было послать мою «Балладу», а так как «Баллада» осталась в Петербурге, а мама завтра утром уезжает из Петербурга, то мы с Держановским звонили маме по телефону. Она сначала испугалась звонку из Москвы, но потом мы отлично разговаривали, и слышно хорошо, несмотря на 6 сотен вёрст расстояния.
В восемь часов я сел в кисловодский курьерский, дабы догнать севастопольский ускоренный поезд. Поужинал и растянулся спать, но заснул не сразу, потому что явилось какое-то нервное состояние, которое уже случалось в Руая. Тем не менее настроение хорошее.
Утром мой кисловодский экспресс догнал в Харькове севастопольский поезд и я, получив место в Международном обществе{147}, пересел в него. Когда тронулись, я сообразил, что оставил пальто в Кисловодском поезде. Пришлось телеграфировать, заявлять жандармам, но дело кончилось благополучно и пальто обещали выслать в Гурзуф.
Хотя весь поезд был набит, в моём Международном вагоне было пусто, поезд тащился медленно, время ещё медленней и я проскучал весь день. От скуки рассматривал своё лицо, нашёл под глазами и над углами губ морщинки, решил, что лицо моё теряет свежесть, что вообще я себя чувствую вяло и надо заняться физическим развитием: зимой усиленно делать сокольскую гимнастику, а летом поселиться где-нибудь в деревне и с утра до вечера заниматься полевыми работами.
К вечеру мы доползли до Александровска, где я вспоминал Макса и наше зимнее путешествие. Затем в вагон насело много пассажиров, и я лёг спать.
В восемь часов утра я был в Севастополе. Купил себе место в пятиместном автомобиле и через полчаса катил уже в Ялту. Моей соседкой была пожилая милая дама и мы с ней беседовали всю дорогу.
