Я играл Мясковскому новые пьески: «Ригодон» и «Легенду»; первый очень понравился, вторая тоже, но неудовлетворителен конец.
Сегодня я получил от Юргенсона экземпляры только что вышедших в свет «Токкаты» и опуса 4. Я всегда с трепетом развёртываю такие свёртки, потому что непременно попадается на глаза какая-нибудь досадная опечатка, так случилось и теперь. В «Токкате» в одном месте, вместо тридцать вторых - шестнадцатые. Изданы оба опуса отлично, на этот счёт Юргенсоша молодец.
В 9.15 - на Первой роте, за фортепиано и за учением Концерта. Занимался до часу, хотя не сплошь, а с маленькими перерывами, разбавляя учение Концерта сочинением «Этюда» для Ор.12. Это последняя пьеса из этого десятка; он был сочинён года два назад, но довольно плохо; теперь я его сочиняю заново, пользуясь только некоторыми материалами, и оставляю старый характер, - остальное новое; думаю посвятить Романовскому, отличному пианисту, милому человеку и поклоннику моей музы.
В половину второго я вернулся на Сергиевскую, позавтракал, переоделся в новый костюм с клетчатыми, необыкновенным для России брюками и поехал в Териоки к Карнеевым. За первую половину моего заграничного путешествия я им послал пропасть открыток, каждый день по одной, но так как я нашёл, что они мне отвечают слишком лениво, то вдруг перестал им писать - и за вторую половину не прислал ни одной. Теперь, при моём появлении, необычайные крики и вопли:
- Сергуся! ! Откуда? Что с вами случилось? Отчего вы ничего не писали?
Обе барышни, по обыкновению, свеженькие и хорошенькие. Поболтав с полчаса о загранице, пошли на море. Проходя мимо захаровской купальни, Лида увидела Бориса Захарова. Он шёл с велосипедом по мосткам по направлению к берегу. Обе девицы начали ему кричать и направились к мосткам, я и ещё молодой человек, Савенков, остались на месте. Затем мы все встретились. Я очень вежливо поздоровался с Захаровым, сняв шляпу, а он сказал мне:
- Здравствуй, с приездом.
Лида с Зоей затараторили, что ах, вот, сегодня Сергуся так неожиданно, смотрим - идёт! Потом сразу перевели разговор на какой-то вчерашний вечер, а на вопрос Захарова, куда мы сейчас идём, сказали, что сначала на теннис, потом в кинематограф и стали звать его. Он ответил, что никак не может, потому что у них гости и дача набита народом. Я вставил:
- Ну вот, вам и надо уйти в кинематограф: на даче свободней будет.
Но он ответил, что прийдёт лишь в том случае, если пойдут и гости. Затем мы распростились, причём на этот раз он вежливо снял шляпу, и мы продолжали наш путь. На теннисе встретили Бориса Алперса, который всегда необыкновенно изысканно здоровается с Карнеевыми и вообще что-то разыгрывает. Я поздоровался с ним сухо и невнимательно. С Серёжей Алперс - хуже: я подал ему на ходу левую руку. После тенниса мы были в кино (Захаров не пришёл), затем обедали дома (как всегда много ликёров), и в десять часов я уехал в Питер, пообещав увидеться с ними в пятницу.
Захаров в среду уезжает гостить к великим князьям, а по возвращении собирается второго с Карнеевыми слушать меня в Павловске.
Утром опять занимался на Первой роте. Скерцо выходит лучше. В промежутках читал «Пол и характер» Отто Вейнингера.
После завтрака ездили с мамой в Новодевичий монастырь на папину могилу. Затем я делал кое-какие покупки и писал дневник. Вечером пошёл в Народный дом посмотреть, что это такое за штука. Мне очень понравилось. Около здания большой сад со всяческими развлечениями в стиле Луна-Парк. Публики много, и это не чёрный люд, а нечто среднее между интеллигенцией и чёрным людом. Много хорошеньких женских лиц. Есть студенты, гимназисты, а также какие-то скучающие штатские, очевидно, ждущие приключения. Есть и лакеи с горничными, рассуждающие: «Вы откелешные?», «Да мы тульские...». Есть и почтенные джентльмены с жёнами, попавшие в качестве туристов. Итак, одобрив это учреждение и решив навестить его снова, я в десять часов вечера вернулся на Сергиевскую и лёг спать.
Утром опять учил Концерт, а в промежутках читал Вейнингера. Играл кусочки из «Маддалены». Пока они касались начала оперы, я не очень увлекался ими, но когда дело дошло до драматического рассказа Стеньо, я так увлёкся, так воспламенился, что мысль о приведении «Маддалены» в порядок и о её постановке стала для меня самой горячей. Несомненно, многое, всю вокальную партию, надо переделать, но из «Маддалены» может выйти хорошая опера. Один ужас: «Маддалену» надо инструментовать, а на этот труд у меня не будет времени. Чтобы кончать фортепиано, чтобы ставить в Консерватории ученические оперы - на это уйдёт вся зима. Если же я втисну ещё инструментовку целой оперы, то мой последний год в Консерватории будет скомкан, не говоря о том, что я себя замучаю работой. А хорошо бы поставить «Маддалену». Ну хоть бы Мясковский помог инструментовать!
