Ровно полгода тому назад я проделал этот путь только в обратном порядке и на извозчике, а не в автомобиле - с Максом. И теперь образ Макса и воспоминания не покидали меня ни на минуту. По мере того, как перед глазами пробегали уже знакомые горы, овраги, постройки, извилины дороги - с необычайной отчётливостью вставали в памяти зимние картины, наши серые шарфы, широкая рыжая спина извозчика, облачённого в английское пальто, разговоры с Максом и всякие мелкие факты. Здесь мы до упаду хохотали, глядя на тупые выражения жевавших жвачку коров; а здесь подул из-за горы ледяной ветер, я мёрз и кутался в шарф, а Макс иронизировал; тут мы разговаривали о дуэли с Борюсей; у этой постройки извозчик поил лошадей, а мы затыкали носы от вони; у того пригорка Макс сообщал мне историческую справку о сражении русских с англичанами. И так далее на протяжении всего пути. Мысли бежали сами собой, а я только боролся с печальным оттенком, который они стремились принять.
Автомобиль быстро добежал до Байдарских ворот. Маленькая остановка - и мы поехали дальше. Момент, когда автомобиль пересекает ворота и перед глазами вдруг расстилается безбрежное море, действительно очень эффектен. В Алупке, которая мне опять очень понравилась, мы завозили генерала на какую-то узкую и крутую улицу, на которой автомобиль никак не мог повернуть, а затем взобраться по крутому подъёму. Мы собрали целую толпу, пыхтели, гудели, чуть не свалились под откос и наконец, проваландавшись битых полтора часа, стрелою помчались в Ялту. От быстрой езды загорелась ось, автомобиль наполнился дымом и остановился при самом въезде в Ялту. Я и моя попутчица поспешили его покинуть и, благо это случилось в двух шагах от её дачи, она пригласила меня «чайпить», пока автомобиль приведёт себя в порядок. Но автомобиль был безнадёжен. Мне привели извозчика, который отвёз меня и мои чемоданы на пристань. Там я сел на небольшой пароходик, довольно сильно раскачиваемый волной. Некоторые дамы бледнели и «бузонили» за борт, но я не заплатил дани морю и спустя час выгрузился в Гурзуфе. Сопровождаемый носильщиком, нагруженным моими двумя чемоданами, я явился на дачу 14, но дача была пустынна, меня ждали лишь вечером, и я долго ходил вокруг, пока нашёл горничную. Вера Николаевна была не совсем здорова и спала, а барышни играли в теннис. Я свалил чемоданы в предназначенную мне комнату и пошёл на теннис. Я был в швейцарском костюме и в шляпе с опущенными полями. Занятые игрой девицы не обратили на меня внимания. Я минут десять стоял у решётки и смотрел на них, а затем подошёл и поздоровался. Встретили меня любезно и даже радостно. Мы вернулись на дачу, а после обеда пошли в кинематограф.
Я был отлично настроен, болтал и остроты, и глупости - и привёл в весёлое настроение всё общество.
Несколько слов о семье Мещерских.
Вера Николаевна - чрезвычайно интересная женщина, умная, энергичная и содержательная. Происходя из небогатой дворянской семьи Малама, она вышла замуж за инженера Мещерского. Благодаря её уму и способностям мужа, они сделали исключительно блестящую карьеру и теперь Мещерский состоит во главе нескольких заводов и крупных предприятий, получая в год сто пятьдесят тысяч рублей, не считая того, что загребает на бирже. Этой весной доктора открыли у Веры Николаевны признаки туберкулёза и посоветовали провести лето в Крыму. Всё лето она прихварывает, и это сделало её придирчивой и раздражительной. Не было дня, чтобы Вера Николаевна не разнесла своих дочерей, наипаче же доставалось Нине.
Старшая дочка Таля представляла собой интересную барышню восемнадцати лет, тонкую, томную, очень славную. Но вторая, Нина, мне нравилась больше - маленького роста, с чёрными сросшимися бровями и с дьявольски хитрым взглядом. Обе недурные музыкантши и художницы, вследствие чего пианино завалено клавирами Вагнера, а все комнаты - тюбиками с красками.
Кроме хозяев на даче жили гости: сестра Веры Николаевны с дочкой, обе настоящие провинциалки; Олег Субботин, милый молодой человек, вполне светский; художник Бобровский, цветущий мужчина лет тридцати пяти, немного скучающий в Гурзуфе, большая Талина симпатия; Serge Базавов, кузен, очень симпатичный студент, на которого по болезни Веры Николаевны были свалены все дела; наконец, Евдокия Сильвестровна, приятельница Веры Николаевны.
Обстановка такая: дача-особняк в прекрасном казённом парке, синее море, яркие лунные ночи и Нина, с первого же дня начавшая со мной вместе гулять и делать всякие глупости, за которые ей постоянно влетало от Веры Николаевны. Вообще же эти три недели я сознательно бездельничал, если не считать сорока минут, ежедневно посвящаемых учению Концерта. Немного играл в теннис, учился биллиарду, купался и брал солнечные ванны, причём тело моё стало сначала ярко- малиновым, потом шкура слезла и оно стало бурым.
На другой день мы гурьбой отправились гулять на какой-то пригорок и так там нашумели, что Вера Николаевна услыхала нас, сидя дома на даче, и сделала строгое внушение, что неприлично себя ведём и что это дурной тон.
