По вечерам я гулял часто втроём с Ниной и племянницей Верой. Очевидно, я пользовался у обеих успехом, потому что Нина восклицала:
- Америка трещит!
А Вера:
— Австралия трещит!
Оказалось, что «Америка» и «Австралия» были прозвищами их предыдущих симпатий.
Вера мне не нравилась, Нина - да. Как-то она притащила альбом и заставила меня туда что-нибудь написать. Я написал приблизительно следующее:
«Это произошло в Гурзуфе 31 июля 1913. «Сейчас же принесите «Ригодон» - зычно пискнула Нина. Я послушно исполнил её приказание и принёс рукопись, сыграл и спросил, играть ли «Ригодон» в Павловске на «бис», если таковой случится. «Дрянь, не стоит!» - решила Нина. «Всё равно никому не понравится». Привыкнув всегда прислушиваться к просвещённым мнениям больших музыкантов, я и на этот раз с трепетом внимал приговору и, дабы достойным образом достойной вещью отблагодарить достойного судью, - я решил посвятить «Ригодон» (конечно по секрету) «Ниночке Мещерской».
Читая, Нина сначала злилась, но потом была польщена посвящением, пыталась даже разыгрывать «Ригодон», хотя так-таки его и не осилила.
Через пять дней после моего приезда приехала к ним подруга Тали Надя Плансон, та самая блондинка, которая мне очень нравилась ещё зимой. Теперь оказалось, что она уже невеста и через две недели свадьба.
Вчера я сговорился с Надей Плансон идти рано утром гулять: я встану в половину восьмого и зайду за нею на соседнюю дачу. Однако, не было ещё семи, когда в мою дверь стали лететь с улицы камушки, один за другим, через равномерные промежутки. Я вскочил с кровати, приоткрыл дверь и увидел Надю, которая стояла и смеялась. Я закричал ей, что сейчас буду готов, и стал живо одеваться, причём произведён был такой шум, что сверху от Веры Николаевны пришла горничная с предложением вести себя тише. Несколько смущённый и предвкушая нагоняй, я докончил мой туалет и отправился с Надей по направлению к горам. Мило беседовали о Швейцарии, Англии, где Надя много жила, о её замужестве. Добравшись до какого-то горного озера, пили у избушки чай (о Боже, какое неустройство сравнительно со Швейцарией!), затем спустились вниз. Она пошла на свою дачу, я - купаться.
Вера Николаевна взяла лодку и мы поехали в Суук-Су. Суук-Су - тихое местечко, но с хорошей гостиницей и рестораном, лежит в двух верстах от Гурзуфа. Пока все расположились в саду перед гостиницей и потребовали самовар, Нина, Надя и я пошли осматривать внутренние помещения.
На обратном пути многие, в том числе и я, разлеглись на корме большой лодки и плыли, приятно укачиваемые волнам. После обеда играл в четыре руки с Верой Николаевной симфонии Бетховена (она недурная пианистка и мы за всё время переиграли все симфонии Бетховена раза по два), а потом все пошли гулять. Тале очень хотелось погулять ночью по татарской деревне, но её не пускали. Сегодня она поймала меня и мы потихоньку удрали. Деревня, расположенная на горе, с её кривыми улочками, странными зданиями, имела при ярком лунном свете феерический вид. Художник заговорил в Тале, она была в восхищении.
Вернувшись домой, мы нашли Нину, сидящую в глубоком кресле на веранде. У неё болела голова и был беспомощный вид. На вопрос, почему болит голова, она ответила:
- Это у меня бывает. У папы иногда неделями бывает отчаянная мигрень. Это вырождение. Потом может развиться в падучую.
Я сел на ручку кресла и заявил присутствующим:
- Господа, Ниночка вырождается!
Когда я ушёл в мою комнату, Нина появилась у окна.
- Спокойной ночи. - сказала она.
Я ответил тем же.
- Целую вас, - прибавила она, сконфузилась и быстро скрылась.
Одеяло у моей кровати оказалось пришитым к матрасу. Я долго отдирал его. Должно быть, Ниночкин номер.
Собрались к утреннему чаю. Я сидел и читал письма Чехова, неистощимые по своему юмору, а потом пошёл купаться, хотя по морю бегали волнушки, а вчера даже утонул человек. На пляже встретил Бобровича. консерваторского тенора. Он необычайно любезен, страшно доволен Гурзуфом, хвастался приехавшими из Петербурга барышнями, а я ему предлагал сорганизовать поездку в Алупку. Мне очень хотелось туда прокатиться, но я видел, что с домоседами-Мещерскими ничего не выйдет.
За завтраком все развеселились. Я вычитал у Чехова в одном из его писем, с описанием неаполитанского зверинца, такую фразу:
- Когда спрут (осьминог) жрёт какое-нибудь животное, то смотреть противно.
Выражение подхватили и, как только кто-нибудь особенно аппетитно начинал уплетать какой-нибудь кусочек или набивать рот сочным арбузом, тогда с другого конца слышалось:
- Когда спрут жррёт... - причём это последнее слово произносилось с особенным треском.
После завтрака Надя Плансон доканчивала портрет Тали, очень удачный. Мне нравился этот портрет и я всё время похваливал его. Плансон предложила мне сесть в кресло и попозировать для этюда, который она хотела сделать с меня. Я согласился очень охотно, но этюд оказался ни к чёрту негодным, в чём я ей и признался.
