Сказано - сделано. В восемь часов я был у них, и мы весёлою компанией двинулись в путь. Сели втроём на извозчика, причём я уселся на корточки, как бы на несуществующей скамеечке, и со смехом приехали в «Асторию». Мещерские занимали номер в несколько комнат с окнами на Морскую, и на Исаакия, и на памятник. Удивительно, что я попал как раз в тот номер, который мечтал когда-нибудь занимать Макс! Мы застали Мещерских заканчивающими запоздалый обед. Несколько непримечательных гостей. Зайцев с матерью пришёл на полчаса позднее. Разговор шёл оживлённый, вертясь вокруг моего Концерта, гурзуфской жизни и вокруг лондонского и парижского путешествия. Андреевы и я были центром. Нина, к которой я обращался мало, несколько раз задавала мне всякие вопросы, называя меня Серёжей. Когда пришёл Зайцев и все перешли в соседнюю комнату, я с Ниной остался в той, где убирали обед. Нина рассказывала, что делалось в Гурзуфе. Потом мы вошли в общую комнату и Нина села около меня, продолжая оживлённо разговаривать.
- А что делает «Куоккала»? - спросила она.
Я ответил, что ещё ни разу не видел её.
- А «Америка» трещит по всем швам! - сказала Нина.
Зайцев сидел тут же, но, видимо, не знал, кто «Америка».
Словом, Нина привела меня в отличное расположение. За чаем в столовой не было места. Мы с ней сидели в передней на сундуке и ели арбуз.
Мы возвращаемся в столовую. Я сажусь на ручку кресла Анны Григорьевны. Она кормит меня грушей. Нина сидит рядом с Зайцевым, но разговаривает со мной. Андреевы встают уходить домой. Я с ними. Все провожают нас. На прощанье Нина говорит мне:
- Я непременно узнаю, можно ли в отеле играть на биллиарде, тогда я вам позвоню.
Спускаясь по лестнице, Анна Григорьевна говорит:
- Ниночка похорошела: глазки такие...
- Я ей всегда говорю, что у неё самое красивое - клыки, - прибавляю я.
В пятницу зовёт меня к себе: будет Захаров, обещали приехать также Мещерские. Интересная комбинация: Мещерские - Захаров!
Утро ушло на встречу Раевских, на ожидание опоздавшего поезда, возню с багажом и прочее.
Приехав на 1-ю Роту, я едва собрался заниматься, как пришёл консерваторский сторож и доложил, что директор просит меня прийти поаккомпанировать на экзамене. Меня это заинтересовало, я зашёл на Царскосельский вокзал, где всё это время завтракаю, и, позавтракав, поехал в Консерваторию. Опять тучи народу. Экзамен - для поступающих на пение. Мне почти нечего было делать, посмотреть же на бедных, захлёбывающихся от волнения девочек, было любопытно.
Появился Черепнин и увёл меня, со смехом заявляя:
- Я к вам иск в двенадцать рублей предъявлю. Говорили, что будете в Гурзуфе, я приехал туда и не нашёл вас!
Оказывается, случилось это уже после моего отъезда.
С Черепниным мы с большим удовольствием проразговаривали около часу. Из консерваторских новостей - он остаётся ещё на год, а в класс к нам поступает новый ученик, говорит, что образованный музыкант. Тут же его представили: лет тридцать, в пенсне, чёрный, весьма несуразный. Фамилию не запомнил.
Затем я пошёл к «Александру», прогулялся мимо «Астории», у «Александра» отдал чинить палку Макса, а напротив, в фотографии - увеличить его портрет: на стену в мою комнату. У Раевских много болтал с Катей, которая меня очень любит и всегда крайне кокетливо ведёт разговор. Показывал ей гурзуфские фотографии, ей очень нравятся барышни Мещерские. Разговаривали про Гурзуф, где она была год назад - и мне это доставляло удовольствие. От клетчатых брюк пришла в ужас.
Вечером поехал к Каратыгину, где музыканты собрались слушать мой Концерт. Были: Нурок, Нувель, Черепнин. Браудо, Сенилов. Гнесин и много других, среди которых Тамочка Глебова. Я злопамятен и не замечал её. Зилоти не приехал, и вообще он возмущается уже при одном упоминании моего имени. Концерт имел шумный успех. Признают его самым интересным событием последнего времени. Считают меня новейшим классиком.
Черепнин:
- Вот Нурок всю жизнь старался для новой музыки... Бог-то всё видит: вот он ему на старость и подарил Прокофьева!
Арфный прелюд и Инночкин «Ригодон» имеют шумный успех, особенно последний. «Какой свежий! Какая превосходная ритмика!»
Сплю я хорошо, но в последнее время начал рано просыпаться: семь-восемь часов утра - и я спать больше не хочу. Спать в сутки шесть-семь часов слишком мало. Я уж и так нервен до чёрта.
С утра сидел на 1-й Роте и переделывал «Маддалену». Работа увлекла. Только полтретьего вспомнил, что надо сходить на Царскосельский позавтракать. После завтрака продолжал занятия. Клеилось похуже. Ждал звонка от Фяки с предложением партии в биллиард. Но Фяка молчит.
Вечером поехал к Рузским, которые три дня, как приехали: Николай Павлович очарователен, Таня и Ира побелели и порозовели. Я был любезен с барышнями. С Таней мы почти не разговаривали, с Ирой - много. Относительно её цвета лица я сказал, что она из лимона превратилась в яблоко.
Спал ночью хорошо.
