Потому так охотно кокетничает и с «Америкой», и со мной. Но прогулка была приятна и Фяка крайне любезна моему сердцу.
Вечером навещал Карнеевых. Они переехали на новую, очень хорошую квартиру. Девочки справлялись у Бориса, что за такая Фяка. Он ответил, что маленькая, чёрная, некрасивая и постоянно кричит: «Серёжа!». С Лидой и Зоей у меня разговор о том, действительно ли у Бориса пробивается лысина? Когда я недели две назад в первый раз заметил на его голове проблески лысины, на меня это произвело печальное впечатление. А у Лёвки уже готово сатирическое стихотворение, в котором блещет такая рифма:
В половину одиннадцатого неожиданно пришёл Боря. Болтали все вместе, потом у него с Лидой оказалось какое-то важное дело и они просидели отдельно целый час. Вышел на улицу с ним вместе. Оба были крайне любезны друг к другу, но какая-то стенка натянутости разделяла нас. И эту стенку делает он. Странный характер!
Сидел на 1-й Роте и доделывал «Мазурку». В час пошёл в Консерваторию, отчасти чтобы прогуляться, отчасти чтобы взять в библиотеке партитуру для черепнинского класса. У подъезда встретил Голубовскую. Она сказала:
- Вот странная встреча. Я только что играла ваши сочинения, Ор.3. И в полчаса выучила «Марш». Мне их дала одна ваша поклонница, которая в восторге от вашего павловского концерта.
Поклонница тут же подвернулась и я выслушал несколько комплиментов, но физиономии её не запомнил. Выйдя из Консерватории, встретил Штеймана. С удовольствием вспомнили Лондон. Штейман после моего отъезда ещё полтора месяца проскучал там и жалел, что не знал о моей поездке по Швейцарии, а то бы присоединился. И я жалею. У нас с ним два сходства:
1) оба любим путешествовать:
2) оба тоскуем, путешествуя в одиночестве.
Перед обедом заезжал к Мяскушке и отдал ему новую редакцию «Мазурки».
- А «Маддалена»? - спросил он.
- Лежит. Бросил. Всё равно ей быть неинструментованной!
- Напрасно вы так думаете. А я себе уже и время освободил.
- Быть не может?! - радостно воскликнул я и поспешил уйти, так как отрывал его от обеда.
В восемь часов вечера с кисловодским курьерским приехала мама. Тётя Катя, Катечка и я её встречали. Мама набралась сил и выглядела очень, очень бодрой. Я рад за неё. Все сели в мотор и поехали к нам. В десять часов тётя и кузина уехали, а я с мамой прорассказывали друг другу до полпервого ночи.
С утра перекладывал для фортепиано фаготное скерцо{150}. Собственно говоря, переложение сводится к переписке с четырёх строчек на две, но работа кропотливая и я не кончил. Зато неожиданно прикончил скерцо Володи Дешевова{151}, которое долго стояло на мёртвой точке. Я рад, что сдвинул его, и не только сдвинул, но и завершил.
Так как мама привезла шикарные сухумские груши и яблоки, то по традиции предыдущих годов надо было поднести их Есиповой. Она уже давно в Петербурге, но страдает бронхитом и не выходит. Я отправился в пять часов к ней с визитом, она не приняла. Оставил ей карточку и фрукты. Боже мой, я в этом году кончаю, а я почти с марта не ударил для её уроков пальца о палец! От Есиповой я прогулялся по Морской и Невскому и вернулся домой.
Вечером в «Соколе» делал гимнастику. С непривычки устал страх как.
Сделал оркестровую интермедию, соединяющую в «Маддалене» третью и четвёртую сцену. Доволен. А то прежде этот кусок был совсем иной и притом неудачный.
Предложил Зое исполнить проект, задуманный во время териокской прогулки к даче Зайцева: сделать прогулку в двадцать пять вёрст. Зоя согласилась и в 12 часов 49 минут мы вышли, держа путь в Юкки. Мы прошли пару улиц по Выборгской стороне, пересекли полотно Финляндской дороги, немного сбились с пути, несмотря на мою карту, но всё же сносно добрались до Лесного, подойдя к нему с юго-восточной стороны. Далее мы, оставив по левой руке Удельную, безостановочно дошли до Поклонной горы, с которой открылся вид на Озерки. Заблистали озёра, мы же шли дальше и дальше, теперь по Выборгскому шоссе. Около четырёх часов, после трёхчасовой безостановочной ходьбы, мы сделали лёгкий привал в Первом Парголове. Был свежий и ясный осенний день. Купив открыток, яблок, шоколаду, мы сели в привязанную к купальне лодочку и передохнули. Собственно мы почти не устали, были лишь более вялыми, чем при выходе. Зойка только жаловалась, что туфля начинает стирать ногу, но сама Зойка выглядела бодрой, румяной и хорошенькой.
Когда я с Лёвой в Териоках играл в шахматы, то делая какой-то ход, нравоучительно заметил:
- Так играл Ласкер и Тарраш.
- А вот так играли Бойль и Мариотт, - не смущаясь ответил Лёвка.
Мне было очень смешно; в тот же вечер, гуляя с Зоей, мы всё время называли себя Бойлем и Мариоттом.
