Опять «Маддалена». После оживлённой работы я сделал третью сцену. Звонил Мясковскому, спрашивая, дома ли он сегодня вечером. Хотел показать ему переделанную сцену, а также рецензию на сочинения Сабанеева, которую я наконец написал. Написал по совести - строго и определённо. В шесть часов пошёл пешком на Сергиевскую. Очень хотелось, чтобы позвонила Нина, ужасно хотелось, но Нина - штучка, не дождёшься.
Так как Мяскушка сегодня вечером в гостях, то идти к нему нельзя. Думал я, куда бы деться вечером, но не придумал. Употребил вечер на писание гурзуфского дневника по тем наброскам, которые я делал каждый день в Гурзуфе. Благо тут фигурировала Фяка, это писание доставило мне удовольствие.
У меня новая манера, очень хорошая: когда садишься что-нибудь делать, то делать, ни на минуту не отрываясь. Я убедил себя, что отрываться ни к чему, надо работать не поднимая головы, тогда дело будет сделано скорей и для того же развлечения остаётся больше времени.
Сегодня вечером у Андреевых: Мещерские и Захаров. Проснувшись утром я уже был доволен предстоящим вечером.
От мамы письмо, что возвращается завтра.
Сидел на 1-й Роте и делал вторую сцену. В первой её половине - почти всё заново. Я крайне увлечён «Маддаленой». Успех моего Концерта придаёт мне много сил.
Когда устал работать, читал письма Макса ко мне и мои к нему.
Это был редкий, несравненный для меня друг! Залогом крепости нашей дружбы было то обстоятельство, что Макс всё время мне нравился, его качества были близки моей душе, он отвечал на мои душевные потребности и был близок мне, как никто. Его нет. Мною овладела печаль. Но гнал её и гнал мысль о Максе. Старого не вернуть - зачем же ныть зря? Пообедав на Сергиевской, постригшись и побрившись, я с чрезвычайной приятностью поехал к Андреевым. В гостиной сидели супруги Андреевы, его брат и Борис Захаров. Приятная встреча, я передаю письмо, которое лежало у швейцара, присаживаюсь к раскрытому ломберному столу, предлагая Николаю Васильевичу успеть сыграть в «66», пока не начался бридж. В это время звонят и через открытую в переднюю дверь видно, как там появляются Таля и Нина.
- Осьминоги приехали!! - радостно кричу я, но сейчас же приходится извиниться за свои слова, потому что за дочками входят и родители. Вера Николаевна сразу садится за карточный стол. Николай Васильевич развёртывает карты веером и организует бридж, привлекая ещё к участию Мещерского и Захарова. Я удивлён, что Захаров умеет играть в бридж. Вера Николаевна кричит:
- Пока мы не начали, пусть Прокофьев нам сыграет что-нибудь! Я давно не слыхала его. Сергей Сергеевич, Нинин «Ригодон»!
- Я отнимаю у неё посвящение.
Когда я Нине сыграл «Ригодон», она сказала, что это дрянь. А на днях я играл его в кружке музыкантов и там мне сказали, что это великолепная вещь.
Нина:
- Вы знаете, вы очень похорошели.
- Как же, я ведь только что из парикмахерской.
- Нет, я серьёзно. Очень заметно даже сравнительно с Гурзуфом.
Затем она рассказывает, как она сегодня изводила одного типа, описывая ему наше летнее времяпрепровождение и цитируя ему мои слова, что приятнее всего целовать в переносицу, особенно со сросшимися бровями, как у неё. Словом, тип извёлся, а меня ненавидит всеми фибрами. Далее оказалось, что «Америка» трещит, а через некоторое время, что, кажется, с «Америкой» всё скоро кончится в благоприятном смысле.
Мы вернулись в гостиную. Захаров кончил бридж и, распростившись, ушёл. Я его проводил в переднюю, спрашивая, не намерен ли он до отъезда провести вечерок у Колечки. Он ответил, что все вечера его разобраны, но что он постарается устроиться и позвонит мне. Я сказал, что сыграю «Маддалену»; он выразил живейший интерес её послушать.
Вечер пролетел очень быстро. Мещерские предложили подвезти меня и взяли в свой великолепный автомобиль. Мещерский сел с шофёром, а я рядом с Ниной. Все высадились в «Астории», а меня велели отвезти на Сергиевскую. Я вылез из середины и сел с шофёром. Осьминоги смеялись, видя мою фигуру в их автомобиле, и махали мне руками.
Утром пришла от мамы телеграмма, что она приедет только двенадцатого, а потому я поспешил на Николаевский вокзал бросить в десятичасовой кисловодский поезд письмо; я давно не писал маме. На вокзале потерял мою парижскую палку; хорошая была палка, элегантная, двадцать франков заплатил, но.... я не пожалел: после Зайцевской змейки, моя хорошенькая палка была дегутантна{149}. Взамен её сегодня из магазина я получил починенную там «заветную» палку Макса.
Приехав домой, увлекательно работал над «Маддаленой» и много сделал во второй сцене. Нинка не звонила, этакая дрянь, хоть и обещала. На обратном пути заходил к Мяскушке и показывал ему мои отзывы о сочинениях Станчинского и Л.Сабанеева. Первый он похвалил, второй нашёл очень резким и потребовал в нём смягчающих переделок.
