Теперь, отдыхая в лодке, мы написали несколько открыток (Боре, Лиде, Зоре и я Фяке), где подписывались: Зоя - Бойлем, я - Мариоттом. Открытка Нине была адресована: «Петербург. «Астория». №217. Фяке». Текст: «Бойль и Мариотт благополучно пришли в Парголово после трёх часов десяти минут ходьбы. Отправляются дальше (в Юкки). Сообщение СПБ телеграфного агентства». На другой стороне вид Парголова, внизу нарисованы идущие Бойль и Мариотт. Вверху написан разговор:
- Любезный Бойль, - сказал Мариотт, - я вижу уже вдали Юкки.
- О да, мой друг Мариотт, - ответил Бойль, - и мы нисколько не устали.
Мы отправились дальше. Путь от Парголова до Юкков довольно сбивчив вследствие вьющихся дорожек и тропинок, но Бог нам послал девочку-попутчицу и мы дошли без труда. В седьмом часу мы, бодрые и весёлые, стояли в Юкках у горы, с которой зимой так славно летят вниз на саночках. Темнело и холодело. Взяли извозчика и с наступлением тьмы приехали в Левашово. Прождав около часа поезда, мы сели в уютный первый класс и вернулись в Петербург, причём бодрый Бойль поехал ещё в гости, а Мариотт вернулся домой, поел, принял ванну и завалился спать.
В этот день год назад Макс, Лида, Зоя и я ездили в автомобиле в Красное Село. Вечером Макс пришёл ко мне на Бронницкую. Мама была в Сухуме. Мы затопили камин, придвинули два мягких глубоких кресла и утонули в них против огонька. Притащили груш, бананов, ликёрных конфет и кейфовали. Макс курил сигару. Звонили по телефону знакомым и сочиняли Жёлтую книгу. Этот вечер был так приятен, что на другой день мы его повторили, потом опять и опять, собираясь так на Бронницкой почти каждый вечер до конца сентября, до маминого приезда.
Во мне очень живо воспоминание об уютных «Вечерах на Бронницкой близ камина».
Писал дневник, играл «Скерцо» из Ор.12, немного сонату Шумана для Анны Николаевны, говорил по телефону с Бойлем. Бойль бодр, хотя немного жалуется на сердце. Звонила Соня Эше. Мне было приятно с ней поболтать.
В пять часов надоело сидеть дома. Пешком пошёл к Каратыгину взять партитуру моего Концерта, а потом к Рузским обедать. Николай Павлович только что из Киева; Таня с Ирой только что в Киев. Вечер прошёл неособенно скучно. Колю обыграл десять раз в шахматы.
Звонил Боря Захаров, благодаря за открытку из Юкков и спрашивая, кто же был мой попутчик. Я объяснил и, прощаясь, заявил, что надеюсь повидаться с ним до отъезда.
Скоблил Концерт, делая намеченные с Мясковским поправки. Большею частью это пустяки, но со скоблением ужасная возня.
Завтра именины Веры Николаевны. Она говорила, что за венок я должен посвятить ей пьесу. Ладно. Начал сочинять, но к завтра готова не будет. Да и не надо, раз у них в номере нет рояля. Не знаю, подойдёт ли эта пьеса к шестнадцатому опусу или к двенадцатому; если к двенадцатому, то вариации я выделю в отдельный опус и увеличу их количество, благо славная темка.
В час пошёл в Консерваторию спросить Глазунова, куда и когда послать партитуры Концертов при желании исполнить их в Беляевских концертах. Узнал. «Поклонница», с которой познакомила Голубовская, долго беседовала. Оказывается, она за три дня до моего павловского выступления сидела со мной рядом и заглядывала в партитуру 6-й симфонии Чайковского. Я это помню. Пообещал подарить ей «Отчаяние».
Анну Григорьевну Андрееву сделали профессором. Сегодня мама говорила с нею по телефону. Анна Григорьевна спрашивала, почему я давно не был. В семь часов у неё кончаются занятия и она каждый день рада меня видеть. Итак, в семь часов я пошёл её поздравлять и очень славно провёл время. А в девять Николай Васильевич, его брат и я двинулись в «Асторию». У Мещерских несколько человек гостей, среди них милый Романовский и Зайцев. Я рассмотрел Зайцева - он корявый. Я первое время чувствовал себя почему-то сердитым и не обращал на неё внимания. Не потому ли, что меня злил отъезд Мещерских заграницу с сентября до января? Сели в бридж. Мещерский любезно подходил то к одному столу, то к другому. Увидя запись, он спросил:
- Почему же вы Нинин проигрыш записываете против буквы «Ф»?
- Так это Нина и есть: Фяка.
- Вы говорите - Фяка?
- Фяка.
- Послушай, Нина... в таком случае сегодня утром тебе было письмо... Фяке... и я его отослал назад, сказал, что не нам...
Нина срывается с места... Я сообщаю, что это моя открытка из Юкков. Общий хохот. Зовут лакея и просят разыскать письмо. Вера Николаевна называет меня сумасшедшим человеком.
Я доказываю Алексею Павловичу, что «Фяка» отлично обрисовывает Нину, которая часто, когда недовольна, говорит «фя», т.е. фякает, а кроме того это похоже на бяку.
Бридж продолжается. Я осваиваюсь с ним. Таля кое-что соображает. Нина - мало, а когда подходит Вера Николаевна и начинает делать ей указания, то совсем теряется. Я смеюсь, говоря, что мне ужасно нравится оловянный взгляд Нины и полное отсутствие мысли в глазах... Нина изводится. Нина объявляет:
- Я люблю вас за то, что вы всегда такой весёлый. Борзой щенок.
- Не острите, ради Бога. Печально смотреть, когда острит и шутит умирающий!
- Почему же я умирающая?
