Вечером с удовольствием делаю гимнастику в «Соколе» и играю «соколам» мой марш. Некрасивая «соколка» просит «брата Прокофьева» приходить на полчаса раньше и играть марш для «соколок».
Инструментую Andante. Так как по почте я уже опоздал посылать мои Концерты в «попечительский совет», то сегодня ходил туда (Николаевская, 50) и справлялся, можно ли прямо принести рукопись и сопровождаемое письмо в день заседания совета, т.е. послезавтра. Какая-то любезная дама, живущая в квартире, где заседает совет, сказала - можно, а комната совета такая солидная и уютная, что не страшно оставить в ней свои рукописи. Вернувшись домой, кончил Andante. Оба Концерта готовы предстать перед лицом совета. Но я мало надеюсь на успех: Глазунов мало сочувствует моим сочинениям, Лядов прямо считает меня вредным элементом, а председатель Арцыбушев - неопределённая величина того же лагеря.
Весной я начал читать роман «У последней черты» и оставил его на середине. Сегодня, взяв его там, где остановился, я прочёл сцену самоубийства Краузе. Сцена произвела гнетущее впечатление, а три цифры, написанные на полях книги как раз в том месте, навели на всякие размышления. Цифры 10-5-4 написаны рукою Макса и химическим карандашом, которого у него не было, но который лежал на моём столе. Макс накануне смерти, сидя у меня на диване, перелистывал эту книгу и пометки сделаны не иначе, как в этот день. Случайны ли эти цифры или они имели скрытый смысл?
Позвонил Нине Мещерской и заявил, что я желаю их видеть. Нина ответила, что они обедают у «Пивато», после чего собираются в кинематограф и зовут меня. Хотя я в кинематографе бываю только в провинции, в столице некогда, я быстро согласился и, пообедав дома, явился к «Пивату». Мещерские in corpore + Романовский занимали отдельный кабинет. Моё entré{153} было встречено радостным восклицанием, причём громче всех воскликнул сам Алексей Павлович (чему я удивился). Меня усадили и я завладел разговором, весело болтая обо всём.
Обед кончился. Два автомобиля ждало нас у подъезда. Я ехал с барышнями и с Алексеем Павловичем в большом автомобиле, Вера Николаевна с Романовским - в другом. Алексей Павлович мило смеялся, глядя как Нина сцепляется со мной за всякий пустяк. Приехали в кино и заняли ложу. Программа дрянь, но мы не скучали и весело смеялись между собой, а затем поехали есть арбуз в «Асторию».
Кончил Andante. Оба Концерта готовы. С удовольствием гляжу на них, какие они славные и толстенькие.
Приготовив Черепнину следующую картину из «Фальстафа» (первую из второго акта; у нас идут вторая из первого, и первая и вторая из второго), пошёл в Консерваторию, где Черепнин, несмотря на праздник, учинил занятия. Случайно роясь в кипе классных журналов, я открыл журнал Есиповой и к своему удивлению в полном списке класса не нашёл своей фамилии. Это меня задело. Ого, Есипиха так свирепа, что не ставит меня в список. На исключение из класса она имеет права ввиду моего выступления без разрешения. Из класса-то она меня не удалит, а учинить всякие неприятные переговоры может. Чтобы сразу всё выяснить, я вооружился добрым настроением и после черепнинского урока пошёл к Анне Николаевне. Я был крайне удивлён ласковой встречей и полным молчанием о павловском концерте. Тогда я сам навёл на эту тему разговор. Анна Николаевна поужасалась, но не очень, и спросила:
- Неужели вы думаете играть этот Концерт на экзамене?!
Ответь я «да» - и Концерт погиб бы, но я вовремя сдипломатизировал и сказал:
- Если вы не хотите, то я возьму какой-нибудь классический концерт...
Есипова этого не ожидала. Я прибавил:
- За моим Концертом то преимущество, что он значительно труднее остальных, и я смогу показать в нём такую технику, какую другие не смогут показать в их концертах.
- Да, мне говорили, что он очень труден. Захаров защищал его и чуть не подрался с одной дамой...
Мы мирно распростились. Я играю по вторникам. От Есиповой я отправился прямо на Варшавский вокзал проводить Борю Захарова, уезжавшего в Вену. Его провожало довольно много народу: родственники, сёстры Карнеевы, сёстры Ганзен. На прощанье мы поцеловались. Мне приятно на него смотреть, но я не жалел, что он уезжает. После примирения создались какие-то непростые, неестественные отношения. Отъезд и переписка могли их сгладить.
Вечером заниматься не хотелось, мама уехала к Раевским, я оставался один - и пошёл к Колечке Мясковскому. Новая редакция Andante из 1-го Концерта была очень одобрена, Скерцо Володи Дешевова, которое я в первый раз играл Мяскуше сполна, - тоже («шикарная пьеса»). Выговор и сожаление, почему я не кончаю переделку четвёртой сцены «Маддалены».
