Поиграл Есиповне, написал сопроводительное письмо к Концертам, уложил их в папку и собственноручно понёс в «попечительный совет». Дама, живущая в квартире, на двери которой красуется плакат «Попечительный совет для поощрения...» и прочее и прочее, сказала, что первое заседание не сегодня, а через неделю. Я всё равно решил оставить Концерты и, вручив их вместе с сопроводительным письмом даме, пошёл в Консерваторию.
Отдал Вальтер-Кюне мою арфную прелюдию. Та окинула её глазами и, кажется, осталась не очень довольна: слишком-де просто и легко. Я ответил, что на то и бил. Прелюдия была взята на дом для просмотра. Затем я встретил Клингман, растолстевшую и принявшую безобразный вид. Она рассказывала про популярность, которою пользуются мои сочинения в её родном Двинске. Оттуда только что поступили в Консерваторию четыре барышни и первым делом попросили показать им Прокофьева. Так как она меня там очень рекламирует, то я обещал ей 4% чистого дохода с моего двинского концерта. Встретил Mlle Бушен, подарил ей «Отчаяние»; к нам присоединилась Голубовская и мы проболтали, сидя на окне, около часа. А когда они похвастались, что любят далеко и много ходить, я предложил отправиться на Острова. В конце сентября, когда листва принимает ярко-жёлтую, красную и коричневую окраску, Острова делаются обаятельно прекрасными, глаз не оторвать. Я в прошлом году не был и теперь очень стремился. Барышни согласились. До Каменноостровского мы доехали в трамвае, а далее пошли пешком. У старинного театра ели бутерброды, которые нашлись у Голубовской в муфте, я же рассказывал об этом театре легенду, которую вычитал когда-то в «Огоньке». Затем мы, дойдя до Стрелки, досыта налюбовались красотами разноцветной листвы и косыми лучами заката. Устав и замёрзнув, вернулись домой. Чтобы согреться, я выпил две «фельдфебельских» рюмки рябиновки, в голове зашумело, я лёг, укрылся потеплей и заснул. В десятом часу ходил к милому доктору Богданову-Березовскому полечиться от моего хронического насморка.
В течение ночи мои часы почему-то опоздали на два часа и я, глядя на них проспал до двенадцатого часа. Когда выяснилось недоразумение, я поспешил засесть за «Фальстафа», дабы хоть немного приготовить последнюю картину для Черепнина. От двух до четырёх проходили её с Черепниным, а от четырёх до шести был первый класс ансамбля. Собрались Табель, Палечек, Черепнин, все дирижёры, много певцов и певиц из оперного класса. Черепнин и я проиграли все три картины «Фальстафа», Габель увлекался, пел и грохал ладошам по крышке рояля. Затем решали роли между певцами и распределяли, каких певцов отдать каким дирижёрам. Дело в том, что Черепнин ввёл с этого года новый способ разучивания опер в нашем классе. По этой системе певцы распределялись между учениками дирижёрского и поддирижёрского класса и они обязаны были приготовить с певцами партии. Черепнин распределил так: мне всех дам из «Фальстафа», Дранишникову - кавалеров; мне в помощники Гаука, Дранишникову - Штриммера; Цыбину - всё «Риголетто», помощник Крейслер. Мерси Черепнину, я вполне доволен, что получил всех дам!
Вернулся я домой усталым после четырёх часов занятий без перерыва. С удовольствием собирался отдохнуть в «Соколе». Как ни странно, а во время гимнастики отдыхаешь. Первое время делаю гимнастику невнимательно, но потом с большим удовольствием. После занятий «Сокола», собравшись вокруг пианино, поют мой марш. Вернувшись домой, звоню в «Асторию», но к телефону подходит Алексей Павлович и разговор сводится к тому, что они надеются скоро меня увидеть, а я надеюсь скоро к ним попасть.
Мои именины. Я объявил маме, что праздновать их не буду. Кто гости? Родственники? Благодарю вас!
Принялся за переделку четвёртой сцены «Маддалены», но много наработать не пришлось: в двенадцать часов приехала тётя Катя и мы с нею и мамой поехали на Новодевичье кладбище. Я всегда охотно езжу на папину могилу; сегодня, однако, было неприятно из-за холодного дождя и ветра.
Днём были родственники и мамины знакомые. Вообще день прошёл довольно глупо. Получил длинное письмо от Держановского со всякими интересными перспективами на ноябрьский концерт. Мне очень любопытно услышать «Балладу» в исполнении такого хвалёного виолончелиста, как Белоусов. Но чем меня обозлил Держемордский, это отказом напечатать мой отзыв о пьесах Сабанеева. Причина: отказ Сабанеева сотрудничать в «Музыке», если «Музыка» напечатает задевающую его статью. В ответ я хотел было отказаться от участия в ноябрьском концерте, а потом плюнул. Мой же отзыв о Станчинском вышел в предыдущем номере и я даже разволновался, когда читал его.
