О моих именинах знают не все знакомые. Писем я получил всего несколько. «Любезный Бойль» прислал телеграмму. Лидка за какую-то дерзость злится и не поздравляет. Поздравляла по телефону Дамская и интриговала какой-то «чёрной блондинкой», которая влюблена в меня и которая мечтает поступить в оперный класс, чтобы быть ближе ко мне. Вечером играл по телефону с Голубовской в шахматы и влепил ей два мата. На другой день после «островской» прогулки она ночевала у «Шурика» (Бушен) и та будила её утром звуками моей «Сказки»...
Сегодня имел много времени для пересочинения «Маддалены» и сделал в четвёртой сцене порядочный кусок. Просматривал органную «Пассакалью» Баха, которая в чьей-то инструментовке пойдёт у нас в малом оркестре. Отличная вещь, только по партитуре утомительно её играть: больно длинная. В пять часов ходил к Мяскуше, ругал Держановского, Мяскуша всячески меня умиротворял. Видел у него на пюпитре девятую и десятую сонаты Скрябина. Немножко поиграл; с первого взгляда многое очень славно, а главное, совсем не так сложно; я боялся, что он после путаных шестой и седьмой сонат полезет ещё дальше «на высоты отрицания».
После обеда звонил в «Асторию», говорил с Ниной; зовёт завтра ехать с ними в «Кривое зеркало».
Был у Андреевых. Показывал мой старый романс «Есть иные планеты». Я очень его люблю и на днях, по примеру «Маддалены», переделывал в нём вокальную партию. Теперь она хороша. Романс имел успех. Анна Григорьевна будет петь его в декабре в своём концерте. Видел у неё на рояле романсы Мясковского. Я как-то их не знал до сих пор, за исключением прелестных меланхолических «Кругов». Все романсы очень неплохи.
Утром «Маддалена»; успешно. Так как я в письме просил Веру Николаевну «приказать кому-нибудь из подданных» позвонить мне, будет ли билет, то звонила Нина. Хохотала и говорила, что это безобразие, что я пишу, будто она «обестолковела».
- Почему у вас такой сердитый голос? - вдруг спросила она.
- Во-первых, потому что я сейчас сочиняю; во-вторых, потому что я вообще на вас сердит.
- Ну... Не надо на меня сердиться, потому что «Америка» отправилась туда же, куда и «Куоккала».
Однако я на это сообщение никак не реагировал и быстро ликвидировал разговор. Вообще же мне было приятно слышать про участь «Америки».
В Консерватории у Черепнина проходили великолепную «Пассакалью» Баха; очень приятно будет учить её с оркестром, около стояла и смотрела 19А, тонкая и элегантная, которая в этом году поступила, как и Серёжа Алперс, в шестой научный класс. Карнеевы говорили, что они видели её в Териоках в обществе семьи Алперс. Забавно.
Вечером надел смокинг и поехал в «Кривое зеркало». К занавесу только Кессель, их знакомый, сами же приехали с опозданием. Их сопровождал Серж Базавов и Бобровский. Я очень обрадовался обоим. Поздней всех приехал Зайцев и, благо Нина сидела с краю, уселся рядом с нею. Я помню, весною я очень смеялся, сидя с Максом в «Кривом зеркале». Теперь программа похужела. В антракте молодёжь спорхнула в фойе, я же нарочно остался с Верой Николаевной и вышел только в конце антракта. Во втором антракте вышли толпою. Нину задевал недостаток внимания с моей стороны.
Перед концом антракта произошла схватка. Нина при Серже и Зайцеве подошла ко мне и сказала:
- Серёжа, пойдёмте со мной...
Я ответил, рассмеявшись ей в глаза:
- Не пойду я с вами: всякую бестолковщину от вас слушать! - и ушёл с Талей и Бобровским.
Когда всё кончилось, все спустились одеваться. Одев пальто и перекинув через плечо мой знаменитый серый шарф, я подошёл ко всей компании, простился со всеми и пошёл по лестнице вперёд.
Нина дёргает за шарф, а когда я оглядываюсь, прячется. Иду домой пешком и решаю, что Нина - ерунда.
Утром милая «Маддалена», а к двум в Консерваторию, где с фальстафовскими дамами должно было состояться моё первое занятие. Но их собралось совсем мало, да была путаница с текстами (их два). Тем не менее полтора часа позанимались. Затем до шести часов вечера ходил с мамой и выбирали мне осеннее пальто, но ничего не выбрали.
