Вечером играл на рояле, писал дневник и просматривал вторую корректуру сонаты. Этой ночью мне чрезвычайно ярко снился Макс. Как будто я его встретил после самоубийства. Я, лёжа на диване, расспрашивал его, а он, без крахмального воротничка и заложив руки в карманы, шагал по комнате и рассказывал. Я спросил о причинах самоубийства. Он ответил, что, во-первых, незаконное происхождение и трагедия с фамилиями Шмидтгоф - Лавров - Александров. Во-вторых, какие-то семейные скандалы. Я спросил, знал ли он в последний вечер, проведённый у меня, что застрелится на другой день, и какое впечатление произвёл на него момент, в который он бесповоротно решил, что должен застрелиться. Он ответил, что в тот вечер решение уже было, а когда он раньше решал, то относился к этому вполне спокойно и равнодушно. Тогда я попросил его рассказать, как всё было с того момента, как он сел в выборгский поезд и до момента смерти. Он охотно согласился, но попросил сначала сыграть ему что-нибудь на рояле. Я подошёл к роялю и, увидя на пюпитре корректуру посвящённой ему Сонаты, подумал, что ему приятней всего услышать эту любимую им сонату. Я сел и стал играть. На том проснулся.
Утром «Маддалена», которой мог бы заниматься весь день; начал успешно, но к завтраку выдохся, а так как днём ничего особенного не предвиделось, то позвонил «любезному Бойлю» и предложил пойти пешком на Острова, благо погода недурна. Зоя согласилась и в три часа мы отправились в путь. И в ту же минуту повалил, как в насмешку, густой мокрый снег. Но мы не сдались и засыпанные, белые, мокрые, шли вперёд. Когда мы прошли весь Каменноостровский, снег смилостивился и перестал. Мы стряхнули его с рукавов и отворотов пальто и повернули по набережной Каменного острова. В награду за испытание вид ещё зелёных деревьев, покрытых снегом, был очарователен. Особенно красиво выглядела дача графини Клейнмихель при взгляде на неё с Елагина острова. Мы дошли до Стрелки, затем перешли в Новую Деревню и, взяв у вокзала Приморской дороги автомобиль, развезлись по домам. Ноги мои, обутые в тонкие полуботиночки, промокли насквозь. Спасаясь от призрака плеврита, я, вернувшись домой, оттирал их одеколоном и одевал в тёплые швейцарские чулки.
Вечер сидел дома и переписывал переделанный между делом романс «Отчалила лодка» (или, как я его коверкаю, «Отчаянная лодка»).
Проспал. Только в одиннадцать сел за «Маддалену». К трём часам пошёл в оперный класс посмотреть, что хорошего делается с «Фальстафом». Палечек посадил всех певиц в ряд и заставил их выразительно читать без музыки.
Затем я ходил с мамой выбирать осеннее пальто. Не найдя готового, заказали.
Лёвка Карнеев, которого привыкли считать молодым мальчишкой, но которому как ни как уже семнадцать лет, обладает талантом поэта-сатирика. У него целая галерея портретов знакомых, в том числе Бориса Захарова, мой и других. Вчера через Зою я получил некоторые. Конечно, многое нескладно и не отделано, но многое и остроумно. Вот выдержки из моего портрета:
Далее:
