- Как, всю сонату Шумана? - ужаснулась она. - Да для того, чтобы отделать такую сложную вещь для экзамена, у вас уйдёт всё время и не останется ничего для остальных вещей!
Я всё же сыграл ей две части и, очевидно, вполне в её вкусах, ибо резолюция была такая:
- Ну хорошо... к следующему уроку принесите мне начисто и мы её уж не будем трогать до экзамена.
Однако это не особенно вяжется с тем, что было сказано выше! Затем «оне» уехали с Ауэром концертировать в Киев и Одессу, и три недели урока не было.
Вообще же из людей я за этот период видел: Мяскушку, у которого бывал несколько раз, охотно встречал Mlle Бушен, разговаривал по телефону с Дамской, которая стала мне что-то звонить. В одну из пятниц был у мамы вечер, был милый Н.В.Андреев. Он, Колечка и приглашённый мою Олег бойко жарили в бридж; было очень приятно. Я звонил Сержу и даже Зайцеву (!), но оба не могли. Фяка прислала три коротких письма и получила столько же в ответ. Они в Берлине, и открытки со знакомым мне уголкам доставляют мне большое удовольствие.
С Карнеевым не вижусь и не слышусь. Захарову, от которого я уже давно имел постальку, никак не собирусь написать: свинство и глупо, но пустое письмо писать не хочется, а на содержательное нет настроения. Вообще, настроение, настроение... ах, что за отчаянное настроение было в это время!!
В субботу девятнадцатого в 8.20 вечера я уехал в Выборг. Ночевал там, утром разыскивал кладбище, но попал не на то, где погребён Макс. Другое было в семи верстах, за городом и я туда не попал, так как надо было ехать дальше. Вечером я приехал в Гельсингфорс, где прожил до двадцать третьего и двадцать третьего вечером вернулся в Питер. Настроение уже было не то, дело сделано, я весел и живуч.
Выборг - пространно раскинутый, провинциальный городок. Гельсингфорс - заграничный город, маленький Берлин, очень любопытный и благоустроенный. В поезде читал партитуру «Бенвенуто Челлини» Берлиоза, какая мерзость - куча транспонированных инструментов! Возишься с разнотонными трубами и валторнам полчаса, а оказывается обыкновенное трезвучие! В моих партитурах все инструменты будут in С.
Ах, как я люблю путешествовать!
По возвращении в столицу полторы недели не писал дневника. Навёрстываю вкратце.
Придя утром в большой оркестр, узнал от Черепнина, что на третье ноября назначен концерт учащихся, в котором я дирижирую седьмую Бетховена, а также Скрипичный концерт Бетховена и фортепианный №2 Листа. Увертюру к «Моряку-Скитальцу» и «Эвриант» отдают Цыбину. Цыбин в этом году тоже кончает и я против подобного разделения программы ничего не имею. Я с воздуха попал прямо в кипучую работу: надо учить оба Концерта и делать репетиции. Привожу в порядок партию фортепиано в Первом концерте. В этом занятии провёл вечер.
Учил утром славный Концерт Листа. Днём проходил его с Черепниным и присутствовал на панихиде памяти двадцатой годовщины смерти Чайковского.
Дома привёл в порядок и досочинил музыкальное письмо Захарову{157}. Написать таковое мне пришло в голову в Гельсингфорсе и, гуляя по его набережным и сидя в финском кафе, я придумал и текст, и всю музыку. Теперь кое-что доделал, кое-что досочинил. Музыка, конечно, ерунда, но это, кажется, первый случай, когда я её сочинял без фортепиано. Внимание, этот способ неплох. Когда я, вернувшись в Петербург, заиграл написанное на рояле - сперва стало противно, а на другой день понравилось.
Вечером не без удовольствия был в «Соколе».
Полгода смерти Макса. Кончив с Des-dur`ным Концертом и написав длинное сопроводительное письмо Юргенсону со всякими подробностями, касающимися издания, решил вечером показать мою редакцию фортепиано Мяскуше. Но он спешил в концерт Зилоти, кроме того, к нему напёрли Саминский и Шапошников, так что он, хотя и проиграл, но никаких путных указаний не сделал. Впрочем, кажется, переложение более или менее в порядке.
Я вернулся домой. Пришёл Боровский. Он довольно успешно пробивает себе дорогу в качестве пианиста и на днях уезжает в двадцатиконцертное турне по большим городам России - вплоть до Рождества. Я очень рад за него, а то обстоятельство, что он в конце хмурого ноября проживёт две недели в тёплом Тифлисе, давая там пять концертов, возбуждает во мне даже зависть.
Боровский пришёл послушать мой 2-й Концерт, заинтересовавшись им по каратыгинским рецензиям. Я играл ему Концерт, 2-ю Сонату, мелкие пьесы. Он делал очень неглупые замечания, видимо, вполне ориентировался в моих сочинениях и вообще показал себя зрелым музыкантом. Моя муза пришлась ему по вкусу. 2-ю Сонату просил, по выходе, прислать ему в Тифлис.
Хоронили Лизу, старинную прислугу Раевских.
Днём был на спектакле в Малом зале: шли под фортепиано отрывки из «Онегина» и «Фауста». У нас, Консерватории, есть театр, но он сдан, а ученический спектакль городят в наскоро прилаженной сценке у органа Малого зала. Габель с удовольствием потирает руки: «Какая у нас вышла сценка!», а многие из публики справедливо издеваются над «сценкой», потому что она в конце концов, конечно, дрянь.
