Я хотел было пойти к Андреевым, у которых давно не был, но Николай Васильевич пел сегодня в опере. Тогда я позвонил Mlle Бушен, зовя её в какой-нибудь драматический театр. Пошли в Малый, но пьеса была дрянь, глупая. Обратно шли пешком и Шурик длинными потоками красноречия распиналась о Вагнере.
Я давно не был в малом оркестре; сегодня зашёл по дирижировать «Пассакалью» Баха. Но оркестр её забыл и дирижировать было одно мучение. Тем не менее, Черепнин предлагает сделать этому оркестру выступление на вечере (двадцать второго ноября), причём «Пассакалья» будет исполняться вместе с органом, на котором будет играть ученик органного класса по оригинальному изложению. Это страшно любопытно.
Дома играл на рояле и зачитывался «Игроком» Достоевского. Я уже давно знаю эту повесть; недавно приходило в голову, что это неплохой сюжет для оперы. Теперь, когда я летом сам поиграл в рулетку, мне эта великолепная повесть с её ужасной, нелепой атмосферой очень нравится.
В седьмом часу надел фрак и поехал к Коншиным обедать. У них, по привычке, парадно: фраки, стол убран гвоздиками и прочее.
С Ирой Рузской (с которой я теперь в дружбе) ездили на квартиру Рузских и привезли в автомобиле виолончель. Я играл с Николаем Павловичем. Затем многие из молодёжи (в том числе сёстры Коншины и Рузские) отправились на Морской бал. Мне тоже немого хотелось, но я не знаю, был ли мне билет, если бы я изъявил желание. А желания я не выразил ввиду ранней и ответственной завтрашней репетиции.
Скерцо из Симфонии шло так себе. Черепнин говорит, что по моей вине. Но за финал, который я перед репетицией внимательно проштудировал, я получил похвалу. Явилась Цецилия и мы очень складно прорепетировали бетховенский Концерт, после которого мило беседовали.
Антракт и - Шкляревская с неритмичной интерпретацией Листа. Волнующийся Ляпунов, нервничающий Черепнин, много слушателей, почти полуторачасовое репетирование - всё это утомительно, но крайне интересно.
Директор Виленского отделения ИРМО Трескин приглашает меня выступить в Вильно с «Трио» Чайковского и с моими вещами, какие я хочу. Сто двадцать пять рублей. Я соглашаюсь и после совещания решаем на двадцать восьмое ноября, о чём он должен телеграфировать, дабы удержать зал на этот день.
Затем я возвращаюсь домой, где ко мне является приехавший из Москвы Юрасовский. Он хотя нахальный, но любезный парень. Однако после утомительной репетиции играть ему всякие «Наваждения» и прочее, а также выслушивать его произведения было трудновато.
- Двадцать восьмого вы играете в Москве? - спросил он.
- Т.е двадцать четвёртого.
- Нет, двадцать восьмого. Держановский перенёс концерт. Посмотрите в последнем номере «Музыки»: двадцать восьмого.
Я всполошился: а Вильна? Ведь я уже дал слово директору, а он телеграфировал оставить зал. Я позвонил в Консерваторию, но никто не знал, где остановился директор.
Сегодня я с жадностью дочитал «Игрока». Повесть привела меня в восторг и взволновала. Как всё это безумно, нелепо и... верно. Я не знаю, может ли выйти на этот сюжет опера; я даже совсем не думал об этом, когда читал. Скорее, что не выйдет. Но изобразить рулетку, толпу и страшный азарт мне представляется крайне увлекательным.
Сегодня я справлялся у помощника инспектора, почему не видно «моего друга» Венцеля. Увы, у него прогрессивный паралич, он в больнице чуть ли не умалишённых...
Придя в Консерваторию, первым долгом заявил всем, кому можно, что мне колоссально нужен господин Трескин, так что, едва он пришёл, как сейчас же принялся меня разыскивать. Переговорили и отложили Вильну на январь.
С Черепниным и Шкляревской проигрывали Концерт Листа и выясняли всякие подробности. Черепнин очень волновался и даже обрушился на меня, когда я воспротивился его предложению дирижировать одно место то на 2, то на 4, меняя взмах каждые четыре такта.
После занятий я не сразу пошёл домой. Была панихида по Рубинштейну, а после неё репетиция третьего подфортепианного спектакля с отрывками «Фауста» и «Онегина». Вернулся домой, играл для Москвы, обедал и пошёл на ученический вечер вместе с Кокочкой Штембер, зашедшим за мной. Вечера этого года ещё не раскачались: плохо посещаются, имеют короткую программу и тоскливый характер. Если бы не Кокочка, то подохнуть... Я очень обрадовался, когда к концу антракта явилась Шурик Бушен с важно заложенными в карманы руками. Мы просидели остальную часть вечера и не скучали. Она уже прочла «Игрока» и тоже в восторге. Теперь его читает Голубовская. На вечере очень недурно играла Скарлатти, ученица Есиповой, и милая барышня Линтварёва.
Я напишу мою автобиографию. Называться она будет: «Моя жизнь (с подробностями)».
