Генеральная репетиция. Тиля Ганзен сообщает, что у неё раздуло щёку и что на репетицию не придёт. Ничего, за этот номер я спокоен: больше времени останется на симфонию. Так я и сделал и налёг на симфонию сколько было сил. Останавливались, повторяли, провозились до двенадцати часов, совсем на генеральную репетицию не было похоже, но симфония не блистала, впрочем, третья и четвёртая части - прилично. Со Шкляревской - ничего; цыбинские вещи - лучше. На репетиции, по обыкновению, довольно много слушателей. После репетиции раздавали всем билеты, а затем я шёл с Бушен по Морской и Невскому. Взял у Алфёрова пятьдесят рублей, мне их дали, но сказали, что там остаётся всего двести с чем-то рублей. Я не знаю, как они считают, но это не очень много, приняв во внимание, что там в своё время было положено 4400. Пришёл я домой в четыре часа, усталый, голодный и страшно злой; поел и заснул на диване.
Вечером с мамой были у Андреевых, играли в «винт». Было мило вследствие обоюдной симпатии.
Проспал, чего отнюдь не следует делать, раз лёг вовремя, а то бывает тяжёлая голова. Чинил замок у шкапа, очень гордился, что починил, вообще же ничего не делал, надел фрак, побрился и пошёл на концерт, начало которого в час. У Ганзен свинка, звонила, что участвовать не может; очень жаль, потому что этот номер прошёл бы лучше всего. Пришёл я за кулисы в хорошем настроении - перед дирижёрскими выступлениями я не волнуюсь, но мне сейчас же испортили моё настроение, сказав, что, кажется, Тилю экстренно заменит Яша Хейфец и, ввиду экстренности замены, с листа будет дирижировать Черепнин, а не я. Впрочем, замена почему-то не вышла и меня огорчили зря. Тем не менее концерт опоздал началом на сорок минут, вызывая негодование публики. В ожидании я повидал Мяскушку, «сокола» Бориславского, Бушен. Последнюю снабдил, по её желанию, партитурами.
Наконец концерт начался. Я вышел к пульту не по авансцене, а через оркестр, пробираясь между пультами. Тем не менее меня с галёрки заметили ещё на пути и встретили аплодисментами. Я встал за пульт, раскланялся, велел Василию пересадить кларнетов, которых почему-то поместили среди фаготов, довольно долго подождал и начал. Первые аккорды подали отлично, затем всё пошло складно, лучше, чем вчера. Я чувствовал себя хозяином вещи, хотя, конечно, многое не было выполнено, но добиться тонкости исполнения от ученического оркестра - задача маловыполнимая. К финалу я устал и на партитуру с моего лба сыпался целый град капель. Публика хлопала каждой части; по окончании я был вызван; Глазунов сказал, что я сделал огромные успехи; Черепнин похвалил и сказал кому- то:
- А Серёжка-то наш намахался!
В антракте я беседовал с Мясковским, который, по обыкновению, нашёл пропасть недостатков, дал мне понять, что я не дирижёр, но всё же отдал дань тому, что я лучше дирижирую, чем в прошлом году. Среди публики были: мама с тётей Катей, Кокочка Штембер, Штейман, которого я рад был увидеть, старик Сабуров, вдали мелькала тонкая 19А.
Во втором отделении соединили малый оркестр с большим, образовалось целое море музыкантов. Цыбин дирижировал «Эврианту». Это не трудно; впрочем, «Эврианта» сошла отлично и имела большой успех. Цыбина вызывали несколько раз. За «Эвриантой» следовал Концерт Листа. Шкляревская волновалась и ломалась чрезвычайно. В трудном концерте с неритмичной солисткой вообще никто не был уверен. Нас провожали на эстраду, вроде как на войну:
- Ничего, Бог даст, сойдёт...
- Что случится, так главное не теряйтесь... - и т.д.
В конце концов, когда я очутился за пультом, мне стало смешно. Концерт прошёл без скандалов. Черепнин насчитал три недочёта, но незначительных и почти всегда неизбежных. Глазунов похвалил. Увертюрой к «Моряку-Скитальцу», сыгранной под управлением Цыбина, закончился концерт.
Я прикинул, что мне делать после концерта - и отправился с Шуриком Бушен по Морской и Невскому. Вернувшись домой, звонил Штейману, который с одобрением отзывался о моём дирижировании; хотел было предложить ему пойти где-нибудь пообедать, а вечер провести в театре, но оказалось, что он сегодня занят. Тогда я решил провести вечер дома, тем более, что чувствовал большое утомление. Звонил по телефонам и играл на рояле. Вчера я видел «вещий» сон, что я играю на моём весеннем экзамене, в качестве пьесы русского автора, фугу С.Танеева. Последнее время я совсем забыл о её существовании. Сегодня, вспомнив сон, я взял фугу и нашёл её восхитительной. Положительно я выучу её для экзамена.
Теперь надо приниматься за оперы: Цыбин дирижирует двумя картинами из «Риголетто», я - тремя из «Аиды». Пока же купил газеты и стал смотреть, нет ли чего про вчерашнее. «Петербургский листок»: не очень похвалил меня, зато одобрил Цыбина; «Петербургская газета» и «День» просто выругали меня, зато похвалили Цыпу. Сначала мне стало досадно; потом смешно; потом я представил, как возлорадствует всякий консерваторский балласт - и разозлился; потом мне стало просто весело и, сделав прогулку, я пришёл в Консерваторию. В Консерватории ничего примечательного.
