В два часа Черепнин и махание «Фигаро». Дирижёру ансамблей, пока их не выучит наизусть, очень непросто. В четыре часа пошёл к Розенштейну, который выздоравливает от своей жёлтой инфлюенции и хочет вечером играть «Балладу». Репетируем, он играет довольно вяло, но обещает к вечеру подбодриться. Вернулся в Консерваторию, дирижировал в ансамбле и совсем измученный вернулся домой. Начинает болеть голова, настроение было злющее, а вечером выступать. Лёг, но не спалось. Успокоился я и отдохнул, посидев за шахматной доской и переиграв ряд старых партий. Мама уехала раньше, а я переоделся, кое-что повторил и приехал на вечер свежий. Там уже началось первое отделение, состоящее из набора всяких композиторов: романсы Стравинского и соната НЯМ'а представляют интерес, но их исполнили плохо. Второе отделение было посвящено мне. Публика была по приглашениям. Я исполнил всю московскую программу с исключительным успехом. Мне пришлось услышать столько поздравлений, восхищений и превозношений, как никогда. Особенно за Сонату{178}, арфный прелюд{179} и 3-й Этюд{180}.
«Баллада» понравилась меньше отчасти из-за посредственного исполнения Розенштейна и слишком громкого моего аккомпанемента. Дешевов сказал, что я гениален; Николаев расхвалил мой пианизм; Рузский, Нурок, Каратыгин, Крыжановский, Андреевы, Спендиаров, Черепнин, Кобылянский, Асланов, Полоцкая-Емцова выражали свои радости. В особенном восторге были представители Консерватории: Дранишников, Гаук, Дамская, Голубовская и Бушен, которая, по словам Дамской, корчилась от волнения во время игры. Меня познакомили с известным художником Бакстом, который очень серьёзно интервьюировал меня насчёт моих отношений к балету. Это опять запахло Парижем. Каратыгин пригласил меня играть сочинения на его лекции через полторы недели.
Утром не особенно, хотя занимался и пошёл на генеральную репетицию в Большой зал Консерватории. Репетиция скучная, публики интересной мало, Струве не видно. Впрочем, те, кого я встречал, продолжали расхваливать вчерашний концерт. Я поболтал с Элеонорой и, вернувшись домой, до вечера занимался, главным образом играл «Тангейзера». В одиннадцать часов поехал к Рузским на большой бал. Много народа и масса вкусных угощений. Ира сменила гнев на подобие милости. Я отвечаю выдержанно и сухо. От молодёжи Рузских я отстал, да и никак не люблю, находя её скучной. Я обрадовался, когда приехал Коншин. Бал и ужин длились очень долго и в седьмом часу я удрал задолго до конца. Шёл домой пешком и было странно смотреть, как светает, как выезжает трамвай и бегут газетчики.
Спал до часу и, конечно, не выспался. Остальное время большею частью играл на рояле.
Олег звал к себе «побрижжать»{181} и я с удовольствием отправился к нему. Было очень славно. Олег мил и весел.
Когда я пришёл в оркестр, то Черепнин страшно расхваливал за мои сочинения, слышанные в пятницу. Сегодня он репетировал с певцами (!), а потом объявил мне, что первым спектаклем дирижирует он, я - вторым, а Цыбин - третьим, и что это новое правило, чтобы профессор дирижировал первым спектаклем, а ученик являлся бы его помощником, а то до сих пор выходило наоборот. Я ответил, что он ест мой хлеб, что первым спектаклем должен дирижировать я, что, может, он и прав в своём новшестве, но так было до сих пор, пускай же так и останется со старыми учениками, а с будущим годом - вместе с новыми учениками - пусть он введёт новую реформу. Он ответил, что так и могло случиться, но во время постановок «Аиды» и «Риголетто» дело приняло чудовищный оборот, и теперь надо это зло пресечь, тем более, что Палечек и многие из профессоров («- Кто?! - Например, Рааб! - Пфф!»), высказывались против того, чтобы я ставил оперу, да кроме того, я едва и смог хорошо продирижировать такую вещь, требующую крепкой дирижёрской техники, которой у меня нет. Во всяком случае разговаривать не о чем, это вопрос решённый, а второй спектакль, конечно, за мною. Я ответил, что требуя от меня массу работы на дирижёрском классе и давая мне мало настоящей практики, он тем самым как обанкротившееся предприятие платит мне по двугривенному за рубль. Черепнин пожимает плечами и разговор кончен. Я целый день злился, но ничего сделать было нельзя. Остаётся плюнуть и насесть на рояль. «Сокол», а вечером звонила Дамская и читала где-то выкопанную летнюю рецензию Бернштейна о моём Первом фортепианном Концерте, где он меня хвалил{182}. Бернштейн-то?
Огорчённый отсутствием уроков Есиповой, я позвонил ей и она сегодня пригласила меня к себе, но, когда я пришёл, оказалось, что она едет по хорошей погоде кататься и урок откладывается на завтра. Я искренне обрадовался, что она настолько поправилась, что может ехать кататься.
