– Ни правительство Радославова, ни любое другое, – заявил он, – не сможет декларировать свою преданность союзным державам до тех пор, пока немедленно не объявит о своем согласии на аннексию Западной Македонии. В этом нет никаких сомнений… Что же касается царя Фердинанда, то он окончательно перешел на сторону тевтонов.
Я прервал его:
– Окончательно! Вы в этом уверены?
– Радославов, Тончев, Геннадиев, Данев, да и многие другие подтвердили мне это.
– Мы ничего не добьемся, если царь Фердинанд будет действовать против нас. Но, к счастью, всегда найдутся возможности воздействовать на него, поскольку у него в высшей степени дипломатичное, лукавое и гибкое мышление. Именно на нем мы должны сосредоточить все наши усилия, направленные на то, чтобы убедить его…
Как только он удалился, я отправился в Министерство иностранных дел и обсудил с Сазоновым разговор с Грубе.
Мы сошлись на той мысли, что необходимо сосредоточить все наши усилия на царе Фердинанде; затем мы рассмотрели различные доводы, которые еще могли дать нам какой-то шанс привлечь его на нашу сторону.
– Главное заключается в том, – заявил Сазонов, – что мы должны убедить его, что в конечном счете именно мы одержим победу.
– Этого недостаточно. Мы должны пойти дальше и убедить его в том, что наша победа в большой степени зависит от него и что в некотором смысле судьбы Европы и всего мира находятся в его руках. Тщеславие этого человека превышает всё, что можно себе представить. Прежде всего мы должны сыграть на его тщеславии, чтобы подчинить его себе.
Затем мы обсудили еще более деликатную проблему. Когда четыре года назад я находился в Софии, финансовое состояние царя Фердинанда было весьма напряженным; он весь погряз в долгах. Его беспорядочность в делах, его любовь к роскоши и его утонченные вкусы, его неспособность отказать самому себе в удовлетворении собственного дилетантизма или в чрезмерных запросах повергли его в состояние самых серьезных финансовых затруднений, которые еще более были усугублены двумя балканскими войнами. Нельзя ли прийти ему на помощь?
– Подобное предложение ему, – предположил я, – было бы весьма деликатным делом. Однако, соблюдая определенную осмотрительность и обеспечивая абсолютную секретность… Словом, если предложение будет исходить из самых высоких кругов, от императора, например…
Сазонов улыбнулся:
– Всё, в самом деле, указывает на императора…
Затем Сазонов доверительно поведал мне о том, что примерно в конце 1912 года болгарский царь, страдая от «ужасного приступа безденежья», как выражался Панург, попросил императора Николая одолжить ему три миллиона франков.
– Я твердо настаивал на том, чтобы император отказал царю Фердинанду в его просьбе. Но вы же знаете, насколько добр наш император; он позволил Кобургу разжалобить добрую душу императора страдальческими сетованиями. Тем не менее я настаивал на своем, ссылаясь на то, что подобный заем не мог быть отнесен на счет секретного фонда. Тогда император решил найти деньги в собственном кармане. На следующий день генерал Волков вручил мне три миллиона франков, которые я немедленно отправил в Софию. Фердинанд выдал расписку Неклюдову, нашему посланнику. Расписка находится здесь, в моем сейфе.
– Вы взяли расписку от Фердинанда! Какая ошибка! Вы погубили всё дело этой распиской… То, что три миллиона потеряны, было во всяком случае очевидно заранее; с таким же успехом вы могли бы выбросить эти деньги в Черное море. Но с той минуты, когда была принесена жертва, существовал только один шанс заполучить благодаря ей неясную моральную выгоду – а именно: сделать вид, что вы слепо доверяете простому слову Фердинанда, его способности свято придерживаться принципов чести, красоте его души и хорошо известной честности его взглядов. Более тщеславного человека на свете нет. Сознание того, что в ваших архивах хранится его расписка на три миллиона франков, должно стать для него мучительным унижением и невыносимым оскорблением. Этого он никогда не простит России!
Согласно получаемым мною сведениям, москвичи в высшей степени возмущены поведением петроградского общества и придворных кругов; они обвиняют их в потере всякого национального чувства, в желании поражения, в подготовке к измене.
Поединок, который вот уже скоро два столетия идет между метрополией православного славянства и искусственной столицей Петра Великого, никогда, быть может, не был оживленнее, даже в героические времена борьбы западничества и славянофильства…
В то время, на которое я ссылаюсь, примерно в 1860 году, пылкий идеалист Константин Аксаков направил эти пламенные строки в адрес памяти Петра Великого: «Ты неправильно судил о России и о всем ее прошлом. Поэтому печать проклятия отпечаталась на твоем бесчувственном сердце. Ты безжалостно отрекся от Москвы. И отвернувшись от своего народа, ты построил уединенный город, так как более уже не смог жить вместе с ним!»