Таким образом, русская армия испытывает большие трудности в восполнении своих потерь, которые, между прочим, намного превышают наши потери. К тому же русский мужик чувствует себя не в своей тарелке, когда он не по своей воле оказывается в чужеземных условиях, когда он не ощущает русской земли под ногами, а за спиной нет его избы. Ему не хватает интеллекта и образования, чтобы воспринимать идею общности интересов, которая объединяет союзников, или чтобы понять, что даже тогда, когда он едет сражаться в далекую страну, он по-прежнему защищает свою родную землю. Инфантильный и склонный к мечтаниям, он полностью потеряет ориентир среди наших людей с их энергией, быстрым мышлением и критическим отношением к жизни.
Наконец, есть еще одно соображение тактического порядка, которое не позволяет мне спокойно рассматривать возможность использования русского контингента во Франции. Русский человек на полях сражений не придает большого значения их территориальному аспекту. Как только какое-нибудь русское воинское подразделение начинает испытывать ощутимое давление со стороны противника, оно отступает не из-за недостатка духовного мужества, а просто чтобы обеспечить себе более надежное положение в тылу. Таким образом, полки и артиллерийские батареи могут на виду у всех стихийно отступить на три или на четыре километра, хотя их способность к сопротивлению еще далеко не исчерпана. Штабы более крупных воинских соединений практикуют те же методы, только в еще более значительных масштабах. Нередко после неудачной военной операции одна армия или группа русских армий отступают на сто и более километров. Учитывая огромные территориальные пространства России, такие масштабные отступления не являются необычными, что подтвердила их тактика войны 1812 года. Но что будут значить подобные отступления для Франции, где идет жестокая борьба за каждый метр земли, где боши находятся всего в шестидесяти километрах от Кале, в сорока километрах от Амьена, в двадцати пяти километрах от Шалона и в восьмидесяти километрах от Парижа?
Мои аргументы, видимо, не произвели должного впечатления на Думера. Упрямого не переубедишь… Поэтому мне ничего не оставалось, как самым энергичным образом помогать ему выполнять его миссию. Сегодня днем я представил его Горемыкину, Сазонову и генералу Поливанову.
Никакое общество не подвержено чувству скуки больше, чем общество русское; ни одно общество не платит такой тяжелой дани этому нравственному бичу. Я наблюдаю это изо дня в день.
Леность, вялость, оцепенение, растерянность, утомленные движения, зевота, внезапные пробуждения и судорожные порывы, быстрое утомление от всего, неутомимая жажда перемен, непрестанная потребность развлечься и забыться, безумная расточительность, любовь к странностям, к шумному, неистовому разгулу, отвращение к одиночеству, непрерывный обмен беспричинными визитами и бесчисленными телефонными разговорами, странное излишество в милостыне, пристрастие к болезненным мечтаниям и к мрачным предчувствиям – все эти черты характера и поведения представляют лишь многообразные проявления одного чувства: скуки.
Но в отличие от того, что происходит в наших заседаниях и собраниях, русская скука кажется чаще всего мне иррациональной, сверхсознательной. Те, кто ее испытывают, не анализируют ее, не рассуждают о ней. Они не останавливаются, подобно последователям Байрона или Шатобриана, Сенанкура или Амьеля, в размышлении над непостижимым сном жизни и тщетностью человеческих стремлений; из своей меланхолии они не ищут выхода, наслаждаясь гордостью или поэзией. Их болезнь гораздо менее интеллектуальная и более органическая, – это состояние неопределенного беспокойства, скрытой и беспредметной печали.
Сегодня я дал завтрак в честь Думера; я пригласил Сазонова, генерала Поливанова, Барка, адмирала Григоровича, сэра Джорджа Бьюкенена и других.
Как только Думер появился у меня, он заявил:
– Мои переговоры идут блестяще. Меня замечательно принимали все министры. То здесь, то там пришлось выслушать некоторые возражения в связи с моим предложением, но ни одно из них не является окончательным, и я думаю, что мои требования в принципе приняты. Однако только царь может решить проблему. Он завтра примет меня. Я надеюсь во время этого визита немедленно решить наш вопрос.
Поздравив сенатора, я предупредил его о той готовности, с которой русские соглашаются на все просьбы, обращенные к ним. Это не двуличие с их стороны. Совсем нет! Но их первые впечатления обычно определяются чувством симпатии, желанием сделать собеседнику приятное, тем фактом, что они едва ли обладают здравым пониманием реальности, а восприимчивость их интеллекта делает их чрезвычайно впечатлительными. Обдуманная реакция на просьбу и процесс противодействия ей и отказа на нее приходят уже значительно позже.
Затем прибыли мои гости.