На протяжении последних нескольких дней наша армия на Ближнем Востоке потерпела серьезное поражение на берегах Черны, важной реки Македонии, протекающей по округу Монастир и впадающей в реку Вардар. Мы окончательно потеряли территорию Македонии и, к сожалению, болгарский генеральный штаб имеет полное право на следующее коммюнике: «Для болгарской армии и народа день 12 декабря 1915 года всегда будет памятной датой. В этот день наша армия заняла последние три города, находившиеся в руках противника, – Дойран, Гевгелия и Струга. Последние бои с французами, англичанами и сербами проходили на берегах озера Дойран и около Охрида. Повсюду враг был отброшен: Македония теперь свободна; на ее территории более нет ни одного вражеского солдата».
«Франция позволяет России нести все бремя войны на своих плечах». Это обвинение, которое я периодически слышу, своей настойчивостью и своим стихийным характером воспроизводит образец пропагандистской деятельности Германии.
Но в последнее время я стал обращать внимание на появление более хитроумного варианта этого обвинения: «Франция должна помнить о том, до какой степени царь Александр III был добр к ней, когда двадцать лет назад она умоляла о союзе с Россией. В то время Франция потеряла всякое уважение в глазах мировой общественности; она находилась в изоляции, была слабой и лишенной доверия; никто не хотел поддерживать с ней отношения и вступать с ней в союз. Именно тогда Россия вытащила ее из трясины, дав согласие на альянс с ней…»
Я не упускаю случая немедленно опровергнуть это злостное измышление, искажающее историческую действительность. Я только что обстоятельно и чистосердечно обсудил эту ситуацию с некоторыми лицами, чья осведомленность о ней требовала дальнейшего разъяснения. Великий князь Николай Михайлович, слушая наш разговор, одобрительно кивал мне.
Франция никогда не умоляла и даже не просила союза с Россией. На любой стадии переговоров все инициативы о сотрудничестве исходили только от России. Именно царь Александр III стал инициатором первых разговоров о союзе.
В марте 1891 года несвоевременный и неуместный визит императрицы Фредерик в Париж вызвал опасную напряженность в отношениях между Францией и Германией.
Девятого марта барон фон Моренгейм, посол в Париже, нанес визит Рибо, бывшему тогда министром иностранных дел, чтобы зачитать ему письмо от Гирса, русского министра иностранных дел. Письмо было написано Гирсом по приказу императора. Русский посол сообщил Рибо, что «соглашение о доверительных отношениях между Россией и Францией было необходимым условием для справедливого баланса сил в Европе». Такова была прелюдия.
Дипломаты сразу же принялись за работу. Двадцать седьмого августа Рибо и Моренгейм провозгласили принцип альянса, подписав соглашение, в силу условий которого Франция и Россия взяли на себя обязательство вместе обсуждать проблемы, связанные с возможным возникновением опасности для мира во всем мире, и меры, необходимые для принятия совместных действия двух правительств в случае появления угрозы войны. Следуя духу и букве этого соглашения, французский и русский генеральные штабы разработали проект военной конвенции, которая была подписана 17 августа 1892 года генералом де Буадефром и генералом Обручевым.
Но затем в переговорах произошел долгий перерыв. До того как вступить в силу, военная конвенция должна была быть ратифицирована обоими правительствами. Но когда предстояло сделать последний шаг, Александр III заколебался. Панамская афера знаменовала собой начало эры громких скандалов во Франции. Вся монархическая Европа тогда с наслаждением взирала на выставленные напоказ наши социальные беды. Мало того, министры в Бурбонском дворце обрушивались друг на друга; наша политическая структура, казалось, находится на грани распада. Вступить в брак со столь обесславленной и беспокойной Республикой было для самодержавного царя слишком серьезным шагом. Александр III решил потянуть время. Альянс более не упоминался. Прошли месяцы.
Однако подобная ситуация не могла продолжаться бесконечно. Пятого декабря 1893 года Казимир-Перье, который только что стал президентом Совета и министром иностранных дел, пришел к выводу, что интересы и достоинство Франции не могли позволить ему ждать более решения России. Я тогда был шефом секретариата министра и помню, как в нем взыграло чувство национальной гордости, когда я доложил ему содержание досье с данными о франко-русских переговорах. С его прямолинейным и решительным характером он и слышать не хотел о том, что переговоры такой важности пребывают в состоянии застоя в течение шестнадцати месяцев. Он всё повторял: «Я не собираюсь позволить кому-либо обращаться со мной подобным образом. Если царь сейчас не хочет нашего альянса, то пусть он об этом так и скажет! Мы найдем союзников в другом месте…» Он немедленно послал за нашим послом в России, маркизом де Монтебелло, находившимся в Париже в отпуске, который почти заканчивался. Я присутствовал при их разговоре.