Все министры, в том числе и Сазонов, уехали вчера утром в Ставку, куда император созвал их для решения вопроса о польской независимости.
Англо-французское наступление на Сомме уже закончилось. Результаты средние. Продвинулись на 2–4 километра на фронте в 20 километров, взято 10 000 пленных.
Сегодня утром Бьюкенен и я отправляемся, ввиду отсутствия Сазонова, к товарищу министра Нератову, человеку сдержанному и осторожному.
Мы беседуем с ним о Румынии, как вдруг открывается дверь и входит Сазонов, прямо с дороги. Несмотря на двадцать четыре часа, проведенные в вагоне, вид у него свежий, взгляд оживленный. Он весело спрашивает:
– Я не помешаю? – Затем садится и говорит: – Я привез хорошие вести и могу сообщить их вам, но только под большим секретом.
Мы поднимаем руки в знак клятвы молчания.
Тогда он нам передает следующее:
– Император вполне склонился на сторону моих взглядов, хотя, могу вас уверить, были жаркие прения. Но это ничего. Я одержал победу по всей линии. Какие вытянутые лица были у Штюрмера и Хвостова! Но вот что важнее. Его величество повелел в спешном порядке представить ему проект манифеста о провозглашении польской независимости, и мне поручено его составить.
Лицо его сияет радостью и гордостью. Мы поздравляем его от всей души. Он продолжает:
– Теперь прощаюсь с вами – еду в Финляндию и там буду спокойно работать. Вернусь через неделю.
Я его останавливаю:
– Сообщите мне, ради Бога, что-нибудь о проекте автономии, принятом императором! Будьте великодушны! Обещаю хранить, как тайну судилища инквизиции, нарушение которой наказуется вечными муками.
– В таком случае я продолжу свое конфиденциальное сообщение. Вот программа, принятая императором:
«1. Царством Польским будет править наместник императора или вице-король. Будет совет министров и парламент, состоящий из двух палат.
2. Всё управление будет сосредоточено в руках этого правительства, за исключением дел, касающихся армии, дипломатии, таможни, общих финансов и железных дорог, имеющих стратегическое значение; эти дела останутся в ведении центральной власти.
3. Административные пререкания между Царством и Империей будут разрешаться Сенатом, заседающим в Петрограде, который объединит в себе функции нынешнего Государственного совета и нашей высшей кассационной инстанции; будет образован особый департамент Сената, с равным числом русских и польских сенаторов.
4. Присоединение австрийской и прусской частей Польши будет предусмотрено в следующих словах: „Если Бог дарует нашим войскам победу, то все поляки, которые сделаются подданными императора и короля, будут пользоваться благами изложенного выше государственного устройства“».
Оставляем Сазонова с Нератовым и отправляемся с Бьюкененом в свои посольства.
Державы, наконец, сговорились коллективно просить Румынию примкнуть без дальнейших промедлений к их Союзу.
Генерал Алексеев установил 7 августа как крайний срок для выступления румынской армии.
У Луцка, на границе Волыни, русские теснят австро-германцев и захватили 13 000 пленных.
В Буковине русские передовые части переходят через Карпаты.
Сегодня утром мы были вместе с Бьюкененом у Нератова; нас поразил его мрачный вид. Он говорит нам:
– У меня имеются серьезные основания опасаться, что мы вскоре лишимся Сазонова.
– В чем дело?
– Вы знаете, что против Сазонова давно ведется кампания, и вы знаете – кем. Его недавний успех по польскому вопросу теперь использовали против него. Из слов лица, очень ему преданного и вполне внушающего доверие, я заключаю, что его величество решил его отставить.
Если такой осторожный и сдержанный человек, как Нератов, так говорит, значит, нет никаких сомнений.
Мы оба, Бьюкенен и я, хорошо понимаем, какие это повлечет за собой последствия. Нам нечего совещаться.
Бьюкенен спрашивает:
– Не думаете ли вы, что господин Палеолог и я могли бы оказать некоторое влияние на решение вопроса об отставке Сазонова?
– Может быть.
– Но что же предпринять?