чен — но мил, умен, уютен и талантлив. Как раз в эти годы он мучительно ищет большого стиля – нашел ли он его, не знаю. Его нарочито русские речи в стихах — звучат по-иностранному. Его жена Мария Степановна, фельдшерица, обожает его и считает гением. Она маленького роста, ходит в панталонах. Человек она незаурядный — с очень определенными симпатиями и антипатиями, была курсисткой, в лице есть что-то русское, крестьянское. Я в последние дни пребывания в Коктебеле полюбил ее очень — особенно после того, как она спела мне зарю-заряницу. Она поет стихи на свой лад, речитативом, заунывно, по-русски, как молитву, и выходит очень подлинно. Раз пять я просил ее спеть мне это виртуозное стихотворение, которое я с детства люблю. Она отнеслась ко мне очень тепло, ухаживала за мною — просто, сердечно, по-матерински. Коктебельские гостьи обычно ее ненавидят и говорят про нее всякую гнусь. Чуть я приехал, Макс подхватил мои чемоданы, понес их наверх на чердак, где и определил мне жить. Но Ирина Карнаухова, та самая, с которой я познакомился в Москве в 1921, когда ездил туда с Блоком, уступила мне свою комнату, а сама стала спать на балконе. Вскоре я познакомился со всей волошинской дачей: глухая племянница Макса, Тамара, танцовщица, ее брат Витя, синеглазая старушка Александра Александровна и скрюченный старичок Иосиф Викторович — вот штат Макса, его придворные и нахлебники. Всех этих людей кормит он на свой счет, уделяя им порцию своего ученого пайка. Штат непышный, изрядно ему опостылевший.
Старушка Александра Александровна из Вятки — была в Нижнем во времена Анненского и Короленко (ее муж был земский статистик); в Крыму она первый раз, и все ей кажется, что «в России лучше». Повел ее как-то Макс на Карадаг. Она: «Вот здесь хорошо; если бы здесь Москва-река была, совсем бы Воробьевы горы». О Крымских горах отзывается, что Жигули выше и красивее. Над этим ее патриотизмом смеются, она заметила это и стала шутихою (чуть-чуть) — нарочно говорит это, чтобы над нею посмеялись. — А у вас в Вятке апельсины растут? — спрашивает ее Иосиф Викторович. — Еще бы! и апельсины, и персики… Губернатору вот такие посылали! — говорит она убежденно. — То, должно быть, капуста была, а вы ее за апельсины приняли и т. д.
Иос. Викт. замусоленный эмигрант, помнит Бакунина, теперь целые дни сидит и курит —и ничего не делает. Все это, конечно, не общество для Макса — и он потому набрасывается на каждого человека. Но помимо этого тесного (скучного) круга, есть в Коктебеле около 3-х десятков приезжих — очень пестрых, главным образом женщины — и Замятин. Замятин привез кучу костюмчиков — каж- 1923 дый час в другом, английский пробор (когда сломал
ся гребешок, он стал причесываться вилкой), и влюбляться в него стали пачками. Влюбилась Ирина (очень, до слез, до истерики), влюбилась Катя Павлова (приехавшая к маме из Симферополя), влюбилась художница из Екатеринослава — Мария Петровна (Марпетри). Художница выпуклая, лет 32-х, талантливая, с задушевными умными нотами, крашеными стрижеными волосами — он сошелся с художницей и две недели прожил душа в душу. Я застал этот роман в полном разгаре. Трудно было Марпетри уезжать, отрываться от Замятина, но все же через неделю после моего приезда она уехала. (Он, злодей, даже не вышел утром проститься с нею: спал. Она билась у его двери, но он ни гугу. Наши дамы прозвали его за это черствым.) Когда она уехала, он вздохнул с облегчением: отдохну! И действительно стал поправляться. Мы ходили с ним ежедневно на берег, подальше от людей, и собирали камушки.
Особенно памятна одна прогулка, вправо, спасаясь от Макса. У Замятина свойство — находить для себя удобнейшее место — он нашел под горой безветренное, постлал мохнатую простыню и лег, читая Флоренского «Мнимые величины в геометрии». Мы лежали голые. Тело у него, как у негра лоснится, хорошее, крепкое, хотя грудь впалая. Читая, он приговаривал, что в его романе «Мы» развито то же положение о мнимых величинах, которое излагает ныне Флоренский. Потом шли голые — версты полторы, блаженствуя.
