20 июля, воскресение. Опять не спал: письмо от Тихонова. Сон в руку. Сегодня приезжают они оба с Замятиным — делать мне нагоняй. Я так взволновался, что ни на минуту не мог «сомкнуть глаз». На таком-то дивном воздухе, в такую погоду. Вчера сдуру попал на именины к Собинову—и потерял три часа. Именинница его дочка Светланочка, четырех лет. Я пришел в гости к ней, но Собинов вдруг накинулся на меня с таким аппетитом, как будто лет десять не говорил ни с одним человеком. Сказал какой-то барыне, чтобы та принесла книжку его экспромтов и «стихотворения на случай», и стал читать их одно за другим, кстати сообщая и те — в высшей степени неинтересные — случаи, которыми вызваны эти стихи. Иные строки остроумны и живы, но большинство — самодельщина, моветон. Я чуть не закричал «караул». Особенно плохи лирические — сплошь из банальных романсовых слов. Я каждую минуту порывался встать и пройти к Светику, которая в саду под деревом стояла довольно растерянно и не знала, что ей делать с подарками: кукла Юрий, кукла Акулина, домик —вернее, комната: спальня зай- 1924 ца и мн. др. В конце концов я не выдержал и убежал к
Светлане, но Собинов за мной:
Послушайте! а вот это я сочинил, когда Раф. Кугель…
Был я у Собинова с Конухесом, доктором, который принес на именины девочки… бутылку спирту. Уходя Конухес рассказал интересную историю о Леониде Андрееве. Еще до женитьбы на Анне Ильиничне Леонид Андреев отправился с нею в номер какой- то гостиницы. Его дама приступила к ужину в абсолютно голом виде и вдруг подавилась костью! Андреев позвонил Гржебину, Гржебин Конухесу, и вот явился Григорий Борисович во всеоружии щипцов — и нашел влюбленных в полной панике. Таков характер разговоров у 40—50-летних людей в Сестрорецке — на именинах у 4-летней Светланы. Когда наконец я добрался до нее, мы оставили в стороне все ее дорогие и, в сущности, ненужные игрушки и стали играть — еловыми шишками: будто шишка — это земляника. Шишка ей куда дороже всех этих дорогостоящих роскошей.
Мурочка в страшном ажиотаже: завтра она с Юлей устраивает театр. Что такое театр, она знает смутно, никогда не была в театре, но «папа, у нас завтра будет театр!» Я сказал ей: «Для того, чтобы завтра скорее наступило, ты должна лечь спать сию минуту. — Да! Да!» И она пошла спать.
Сегодня погода хорошая, но на небе муть.
Вспомнил о Репине: как он научился спать зимой на морозе. «Не могу я в комнате, это вредно. Меня научил один молодой человек спать на свежем воздухе — для долголетия… Когда этот молодой человек умер, я поставил ему памятник и на памятнике изложил его рецепт — во всеобщее сведение».
Так этот молодой человек уже умер?
Да… в молодых годах.
А как же долголетие?
Вчера, когда я ел землянику на террасе у М. Б., она сказала мне, что умер мой отец, а моя побочная сестра замужем за коммунистом и сама коммунистка.
У нас по соседству обнаружились знаменитости г-да Лор, владельцы нескольких кондитерских в Питере. Елисавета Ив. Некрасова, пошлячка изумительно законченная, стала говорить за обедом:
Ах, как бы я хотела быть мадам Лор!
Почему?
— Очень богатая. Хочу быть богатой. Только в 1924
богатстве счастье. Мне уже давно хочется иметь палантин — из куницы.
Говорит — и не стыдится. Прежние женщины тоже мечтали о деньгах и тряпках, но стеснялись этого, маскировали это, конфузились, а ныне пошли наивные и первозданные пошлячки, которые даже и не подозревают, что надо стыдиться, и они замещают собою прежних — Жорж Занд, Башкирцевых и проч. Нужно еще пять поколений, чтобы вот этакая Елисавета Ивановна дошла до человеческого облика. Вдруг на тех самых местах, где вчера еще сидели интеллигентные женщины, — курносая мещанка в завитушках — с душою болонки и куриным умом!
