От отчаяния пошел я в гостиницу «Ориант» («Orient») и спросил, не тут ли остановился Пильняк. «Тут, в правительственных комнатах». Я пошел туда — и в обширной столовой увидел стол, накрытый яствами, — и за столом сидит сияющий улыбками Пильняк. Потом оказалось, что тут же присутствуют: Герцль Базов, грузинский еврей, написавший пьесу о еврейском колхозе; заведующий сектором Искусства Наркомпроса критик Дудучава, драматург Бухнихашвили, тел. 30-20, кинорежиссер Лина Гогоберид- зе, замнаркомпрос Гегенава – и Евгения Влад. Пастернак, бывшая жена Пастернака и др. Во главе угла сидел тамада Тициан Табидзе, осоловелый тучный человек, созданный природой для тамаданст- ва. Он сейчас же произнес тост за М. Б. и за меня (причем помянул даже мою статью о Шевченко, даже мою книгу «От Чехова до наших дней»), и сейчас же Женичка побежала куда-то и устроила нас в своем номере «Ореанта», а сама получила другой — и я перевез (опять на извозчике) вещи из «Паласа» в «Ореанту». Когда мы вошли, разговор шел о Горьком — враждебный разговор. Пильняк, задетый статьей Горького, был очень утешен враждебностью некоторых тупоголовых литераторов к Алексею Максимовичу. — Что сильнее Горького? задал он загадку. — Смерть, — ответил какой-то старик. — Верно, верно! Слышите, Чуковский.
Стиль речей тамады был очень высокий: «Красота обязывает», «Красота спасет мир». «Святое семейство — Борис Пастернак, Борис Пильняк и Борис Бугаев», три человека, посетивших Грузию. Потом я понял сущность грузинского пира: число тостов равняется числу человек, сидящих за столом, помноженному на число стаканов. Табидзе пил непрерывно — и тосты длились часа 3 1/2. Потом появилась машина Наркома Бедии, и мы поехали вшестером: я, Пильняк, Табидзе и еще какой-то юноша, Лина Го- гоберидзе, Лида Гасвияни — в Мцхет, посмотреть ЗАГЭС и старинный собор. Табидзе декламировал стихи Блока, которые казались еще прекраснее от его грузинского акцента. Табидзе, бывший символист русско-французского толка, осколок великой поэтической эпохи символизма — и его пьяные стихотворные вопли были в духе 1908—1910 гг. Лицом он похож на Оскара Уайльда, оплывшего от абсента. Он уже лет десять «собирает материалы» для романа о Шамиле.
1933 На следующий день я был в Музее — где отраже
но хевсурское и сванское житье. Видел орудия хев- сурской медицины, страшные пинцеты и ланцеты, — лыжи, кровати — роскошную для мужчины и жалкую для женщины, в виде корзины, которую выносят за ручки, когда женщина рожает, и на машине того же наркома, управляемой шофером Жорой, побывал в знаменитых Коджорах, где видел идеальный детский комбинат, созданный Грузинским Наркомпросом для беспризорных детей. Коджоры высоко над Тифлисом — природа там прохладная — вроде подмосковной. Там спасаются от жары дачники — и если бы не недостаток воды, это было бы идеальное место. Там раскинуты на большом пространстве дома детского комбината, где хевсуры и сваны играют на медных трубах, занимаются физкультурой, рисуют, читают, учатся. Всех их там 550. Их директор Дмитрий Ду- дучава – молчаливый человек, по-видимому, очень преданный делу, давал нам объяснения: у них 50 га земли, 60 коров, 100 свиней. Все учителя живут тут же. В Коджорский комбинат входит также и педтехникум. Все было очень интересно, но чуть я вошел во вкус — появился стол, уставленный яствами, и начались бесконечные тосты. Я не увидел и сотой доли того, что хотел, но все же дети с огромным воодушевлением пели, плясали, играли на трубах, подарили нам цветов…
Вечером 2-го во Дворце Искусств на ул. Мачабели, 13 (б. Сергиевская), Пильняк устроил беседу с местными писателями. Собралось человек 300. Зал не вмещал всех собравшихся. Стояли в проходах, в прилегающих комнатах. Пильняку задавались вопросы, он отвечал остроумно и забиячливо. «Не всем же писать “Клима Самгина”!» Его спрашивали, как он относится к Дос Пассосу (в связи со статьей Горького, ругавшей Дос Пассоса, как американского Пильняка*), зачем он написал «Красное дерево» и проч. Вдруг он назвал мое имя. Я в давке и гаме, за дальностью расстояния, не расслышал, в чем дело — он пошел в публику, вытащил меня и поставил. Я стал читать свои сказки, — и публика приветствовала меня с такой горячностью, с какой меня не приветствовали никогда нигде.
На следующий день был обед у Тициана, где я познакомился с Пируновым и гениальным имитатором Раффиком Агамалишвили. Потом вечером в Сахал Гами я читал доклад о сказке — и потом посетил Вл. Эльснера — в его претенциозно обставленной «келье», но ничего не помню из нашей полунощной беседы, т. к. смертельно устал и лежал у него на кушетке полумертвый.
11/ГХ. Кисловодск. Вчера встретил у вокзала Н. С. Тихонова. Поехал в Кисловодск на минутку за тещей, чтобы везти ее в Ленинград. В сапогах, в походном сером запыленном 1933
