А мне худо. После ванны руки-ноги дрожат, теряю в весе. Черт знает что! Переехал в люкс: две комнаты, прохлада, тишина, но бьет меня лихорадка. В «Правде» появилась моя статейка, искаженная: телеграф наврал*. С нами за одним столом сидит сестра Тимоши — Вера Алексеевна Громова — полненькая хохотушка, 47 лет. Говорит о Горьком: он был деспот (!) и самодур (!). Жизни совсем не знал (?). Жить в Горках (или на Никитской) было тяжко. Больше трех дней нельзя было выдержать. Внучку одну избаловал, а другую — все время держал в черном теле.
29/IX. Навалил на меня Лежнев корректуру моей статьи «Пушкин и Некрасов», куда он внес более сорока мелких (отчасти идеологических) поправок. Статья лежала у него с января, я и забыл о ней — и вот теперь сделай в два дня спешно всю перестройку текста.
27-го был у нас в Санатории — Утесов и рассказывал мне, Лежневу, Кирпотину и еще двум-трем мужчинам анекдоты. Анекдоты были так художественны, так психологически тонки, что я не мог утерпеть — созвал большую группу слушателей. Мы хохотали до изнеможения, — а потом провожали его (был еще Стенич), и он рассказывал по дороге еще более смешное, — но, когда мы расстались с ним, я почувствовал пресыщение анекдотами и даже какую-то неприязнь к Утесову. Какой трудный, неблагодарный и внутренне порочный жанр искусства — анекдоты. Т. к. из них исключена поэзия, лирика, нежность — вас насильно вовлекают в пошлые отношения к людям, вещам и событиям — после чего чувствуешь себя уменьшенным и гораздо худшим, чем ты есть на самом деле.
3 октября. 1-го приехали в Сочи. Завтра уезжаем. Остановились в Ривьере. Познакомились с бездной народу. Видел сегодня первый раз в жизни водолаза.
Работать хочется зверски, но ничего не делаю. В море температура 24 градуса. Взял тузик и греб — по-старому, большое удовольствие.
5/Х. Застряли в Сочи. 4-го не было теплохода. Время провожу бесплодно. Совсем отбился от работы. Надоела праздность. Ездил на катере в Мацесту и обратно — никакого удовольствия. О, если бы завтра уехать!
8/Х. Выехали 6-го на теплоходе «Украина». Подъезжаем к Ялте. На море был дождь. Ночи холодные.
Приехали в Гаспру. Пасмурно. 1937
16/Х. Была безумная Лида. Я с ней не согласен, но ее — жалко. Побыла два дня, уехала, оставила Люшу. Погода анафемская: мрак, ветер, дождь, холод.
5/XI. Еле поправляюсь. Читаю много, ничего не пишу. Прочитал Бабеля — великолепный писатель, перечел письма Пушкина, книгу Т. Толстой о Бестужеве, записки Ходотова.
13/ХЛ. Подъезжаем к Москве. Кашляю. Я сильно простудился в Крыму.
Моя нравственная неустойчивость угнетает меня.
Едем Севастополь—Москва с Люшей, с Цезарем, с Идой. — У меня нет зимнего, боюсь застудить свой грипп.
Тревожит меня моя позиция в детской литературе. Выйдут ли «Сказки», выйдет ли лирика? И что Некрасов? И что «Воспоминания» Репина? Повесть моя движется медленно*. Я еще не кончил главы «Дракондиди». Впереди — самое трудное.
В душе страшное недовольство собою.
2 января. Даже не заметил Нового года. Пишу дурацкую статью — для доклада в Академии Наук «Некрасов как поэт». Осталось 5 дней, а у меня нет и 1/4.
С 8-го по 16 был в Москве.
НА МУРОЧКИНОЙ МОГИЛЕ
... А девочка в коричневых чулочках Обманутая, кинутая мною, Лежит одна, и ржавые шипы Вокруг ее заброшенной могилы Свирепо ощетинились, как будто Хотят вонзиться в маленькое тело — Домучивать замученное мной. И всякий раз, когда я подхожу, Я слышу крик, как будто бы она Меня, убийцу, громко проклинает. Да, не было такой кровавой муки, Которой я не мучил бы тебя! И скаредному богу было жалко Порадовать тебя хоть самой скудной, Хоть самой бедной радостью земной. Другим и беготня, и брызги моря, И праздники, и песни, и костры, Тебе же темнота кровавой рвоты, Надрывы кашля, судороги боли И душная предсмертная тоска.
26 ноября 1939. Корплю над книгой «Искусство перевода». Могла бы выйти неплохая книга (пятое издание), если бы я не заболел в сентябре страшным гриппом, после которого мне пришлось «отдыхать» в Барвихе. Пропало три горячих месяца. Это вынужденное безделье чрезвычайно удручает меня. В моем возрасте три месяца «отрыва от работы» являются ужасным убытком.
А тут еще Женя, мой внук, изнервленный, болезненный ребенок, свалившийся на мою старую голову, неизвестно для чего и почему. А тут еще Боба со своей новой женой. Словом, с переездом в Москву жизнь моя стала еще тяжелее, расходы удесятерились, — и никакого просвета… Вчера в «Правде» напечатан мой фельетон о Радловой. Скоро в «Красной нови» появится большая моя статья на ту же тему — «Астма у Дездемоны»*. В той же книжке будет Лидина повесть. Лида пишет о Чернышевском и Михайлове*. Я рад: эта тема как раз для нее.
