Е. В. Тарле — приезжал сговориться, как хлопотать о Шурочке Богданович*. Говорит, что его домработница называет его «Ракодемик», а учреждение «Ракодемия Наук», любезен чрезвычайно. Увидел у меня записки Ксенофонта Полевого:
И глупее нет от Понта Полевого Ксенофонта.
Лысина прикрыта у него начесом из волос, которые за эти годы поседели. Добрый, светлый, необыкновенно талантливый и работящий человек.
5 мая. Уезжаю. Упаковываю чемодан. Иду платить за два дня.
1/VII. Начал писать о Григории Толстом и правлю гранки «Хижины».
29/VII. Град и гром — сейчас ударило со страшною силою. Рядом со мной живет Валентин Катаев — на днях он прочитал мне свою прелестную сказку «Дудочка и кувшинчик», основанную на собирании земляники, которой в этом году множество — и в моем лесочке, и у него. Он занял дачу Эренбурга. Считалось, что Эрен- бург не приедет из Франции и что его дача переходит к Катаеву. Вчера только Катаев повел меня к себе почитать начало новой пьесы «Санаторий палки» и — сказал:
— Вот наша Бессарабия — (комната сторожихи, которую он удалил с дачи)... Здесь еще румынский запах, но мы скоро его устраним… А вот наша Буковина. (И указал на маленькую комнатку, где сложил вещи Эренбурга.) Скоро мы очистим комнату от этих вещей.
И вдруг приезжает Эренбург.
31/VII. Сейчас Катаев показывал мне телеграмму Эренбурга. «Дорогой Валентин Петрович, сообщите когда я могу въехать». Катаев: Я пошлю ему письмо: 9-го Президиум будет решать вопрос. А до 9-го переговорю с Павленко и Фединым.
7/VIII. Увлекаюсь Уитменом. Перевел его «When the lilacs last in the Door-yard bloom’d»[6], многие куски «Song of Myself»2, составляю статьи «W. W. в СССР», «W. W. в России».
1940 26/VIII. [Переделкино.] Была Анна Ахматова.
Величавая, медленная. Привела ее Ниночка Феди- на. Сидела на террасе. Говорила о войне: «каждый день война работает на нас. Но какое происходит одичание англичан и французов. Это не те англичане, которых мы знали… Я так и в дневнике записала: «Одичалые немцы бросают бомбы в одичалых англичан». По поводу рецензии Перцова: я храню газетную вырезку из «Театра и Искусства» за 1925 год: «Кому нужны любовные вздохи этой стареющей женщины, которая забыла умереть»*. О Лидочке: «Чудесная и такая талантливая». Очень восхищается Лидиной статьей об Олеше*. По ее словам, Лида уже пережила утрату Мити. Много говорила о Лидиной операции. «Моей второй книги не будет: говорят — нет бумаги, но это из вежливости. Я вчера приехала из Ленинграда, встретила в вагоне Дору Сергеевну, Дора Сергеевна привезла меня сюда, минуя Москву, мне нужно повидаться с Фадеевым. Я уже его видела, он обещал звонить по телефону о Левушке* — и сейчас пойду за результатом». Я пошел проводить ее, она очень волновалась по дороге. — Я себе напоминаю толстовскую барыню, знаете, в «Войне и мире». — Как же, «испла- канная». — Да! как вы догадались? — Меня с детства поразило это слово. — Да, и меня еще: парадное лицо.
27/VIII. Сидит внизу Анна Андреевна. Вчера Фадеев прислал ей большое письмо, что он дозвонился до нужного ей человека, чтобы она завтра утром позвонила Фадееву, и он сведет ее с этим человеком. Я пригласил ее обедать — М. Б. нет, к сожалению, — достаю ей машину у Финна, который приехал к Вирте.
17 октября. Вчера переехали из Переделкина в город. Корректура «Высокого искусства» и «Чтеца-декламатора».
15 ноября. Отпечатана книжка «Репин. Горький. Маяковский. Брюсов». Выйдет к концу месяца. Верстка «Высокого искусства».
21/ХЛ. Еду в Ленинград. Подъезжаю. Бессонная убийственно- трудная ночь.
2/ХП. Был третьего дня у Тынянова. Он приехал на два дня из Детского Села (т. е. из Пушкина) — читать актерам новую пьесу «Кюхля». Ноги у него совсем плохи: он встает, чтобы поздороваться, и падает и улыбается, словно это случилось нечаянно. Лицо — в морщинах. «Спасибо вам за письмо, К. И., но ответить я не могу, т. к. уже не способен писать письма. А когда-то как писал! — И своего Пушкина не могу писать. И вообще я имею редкий 1940
случай наблюдать, как относятся ко мне люди после моей смерти, потому что я уже умер». Речь его лишена прежнего блеска, это скорее всего брюзжание на мнимые обиды… И его жена, которая кричала на него при мне, на больного при посторонних… Семье он в тягость, и обращение с ним свинское.
Был у Ахматовой. Лежит. Нянчится с детьми соседей. Говорить было, собственно, не о чем. Говорили о Джоне Китсе, о новой книжке переводов Пастернака. «Какой ужасный писатель Кляйст!»
Был дважды у Татьяны Александровны. Видел четырех ее внучек: Машу, Олю, Тусю, Наташу, и это, пожалуй, самое интересное, что я видел в Ленинграде. Замечательна учительница Рузина в 23 школе (я случайно набрел на нее — зашел в ближайшую школу). — Видел Анну Георгиевну, Сторицына, Георгия Блока, М. Слонимского, который делает сразу и сценарии, и военные очерки, и критические статьи и проч.
Получил такие телеграммы: «Топтыгин утвержден. Союзмультфильм. Карпенко».
«Бумага есть. Печатаем декабре. Гослитиздат. Чагин».
«Сердечное спасибо. Максим Рылъский».
«Уитмен утвержден редакционным советом. Мама».
