24 октября. У парикмахера — веер. Попрыскает одеколоном — и веет. У чистильщика сапог — колокольчик. Почистил сапог и зазвенит, чтобы ты подставил ему другой. Тополя — необыкновенной высоты — придают городу особую поэтичность, музыкальность. Я брожу по улицам, словно слушаю музыку — так хороши эти аллеи тополей. Арыки и тысячи разнообразных мостиков через арыки, и перспективы одноэтажных домов, которые кажутся еще ниже оттого, что так высоки тополя, — и южная жизнь на улице, и милые учтивые узбеки, — и базары, где изюм и орехи, — и благодатное солнце — отчего я не был здесь прежде — отчего я не попал сюда до войны? Я весь больной. У меня и грипп, и дизентерия, и выпало три вставных зуба, и на губе волдырь от лихорадки, — и тоска по Бобе — и полная неустроенность жизни — и одиночество. Но — все же я рад, что я хоть на старости увидел Ташкент. Самое здесь странное, неожиданное: это смеющиеся дети… Всю дорогу от Москвы до Ташкента я видел плачущих, тоскующих детей со стариковскими лицами, похуделых, осиротелых, брошенных, и вдруг здесь — на каждом бульваре, в каждом дворе копошатся, дерутся, барахтаются беспечные, вполне нормальные дети. Сегодня я вышел на улицу рано. Дворники — большей частью узбеки — поливают ведрами улицы, черпая воду из арыков. Очевидно, это — древний способ, передающийся из рода в род. Школьники торопятся в школу — зрелище, которого я не видел в этом году в Москве. Показалось странным, что в СССР еще есть места, где дети учатся.
28 октября. Лежу больной. Меня прикрепили к совнарком- ской поликлинике. Врач выписал мне лекарство. Я сидел и ждал, но аптека, находящаяся при поликлинике, — заявила, что она приготовит лекарство лишь через 2 1/2 часа. Меня это взорвало, я пошел туда ругаться и скандалить, вдруг оказалось, что в аптеке меня знают, любят, что аптекарша — чудесная женщина, что лекарство будет готово через полчаса, и что мы друзья навеки.
29/Х. Аптекарша сказала обо мне одному из пациентов поликлиники, Когану Иосифу Афанасьевичу. Коган узнал от нее, что я в гостинице живу без керосина. И — сегодня рано утром является пожилой худощавый человек с перевязанным глазом и приносит
мне в подарок — жестянку керосина!! Эта доброта 1941
так взволновала меня — после той злобы, которую я видел в пути, — что я посвятил ему следующий экспромт:
Я мнил, что в мире не осталось Ни состраданья, ни любви, Что человеческая жалость Давно затоплена в крови. И боже, как я был растроган, Когда, как гений доброты, Мой светлый друг, мой милый Коган, Передо мной явился ты.
30/Х. Ташкентская доброта неиссякаема. Пришел ко мне в номер бывший Нарком просвещения тов. Юлдашев и предложил комнату — чудесную меблированную комнату в центре города, в отличном районе. Уезжает его товарищ, хохол — куда-то в район — и комната с телефоном, с патефоном — с письменным столом предоставляется нам за 58 руб. в месяц!! Чудо, редкость! Мне не пришлось кланяться Коваленке, не пришлось отнимать кров у братьев-писателей, я избавлен от всяких дрязг, живу с женой уединенно — в стороне!
В начале ноября приехала Лида. Мы с М. Б. встретили ее на вокзале. Она ехала с Маршаком, Ильиным, Анной Ахматовой, академиком Штерн, Журбиной. Привезла Женю и Люшу. Маршак и Ильин остались в Алма-Ата.
Я заболел. Был в стационаре дней десять. Потом взвалил на себя кучу работы. Прочитал курс лекций о детских поэтах в Педагогическом институте. Стал печататься в «Правде Востока». И провел множество выступлений на подмостках театров и в школе. Первых пяти выступлений не зарегистрировал, но вот последующие [перечислены даты, названия клубов и школ, темы выступлений. Всего тридцать три выступления в декабре 1941 — январе 1942. — Е. Ч.].
14.I.42. Утром в Наркомпросе у Владимировой. У нас целая очередь: берут на воспитание эвакодетей. Людмила Степановна Зайцева из Главкинопроката (зарабатывает с мужем 1180 рублей):
Мне национальность безразлична! Муж сказал мне: только не бери кривоногую.
Юлдашева — муж нарком госконтроля. Два месяца назад взяла 13-летнюю девочку — из Витебска — белорусску, имеет своих ребят 6-летнего и двухлетнего. — Дайте мне ребеночка поменьше, так как у меня есть одежда для маленького.
Усатый старик: жена-доцент, дочь 17 лет. «Хочу мальчонку лет 4—5».
И т. д. Владимирова еле успевает записывать. По моему совету, в ту же комнату вселилась Екатерина Павловна Пешкова. При ней — Ариан. Вчера я около двух часов потерял в Наркомпросе, т. к. не пришла Татьяна Александровна — и ушел в Союз Писателей. Там Эфрос новоприбывший, жена Прокофьева, поэта, «Саши Громобоя» и проч. Выхлопотал вход в столовую для Евг. Влад. Пастернак, пошел в книжный магазин за книгами для книжного базара, оттуда во Дворец пионера.
Оттуда в «Правду Востока». Редактор газеты — только что вернувшийся с фронта — сообщил мне, что убит Шостакович!!!!
