самолете (бомбардировщик Дуглас) в Москву. До сих пор очень приятно. Едет юный летчик с женой, везущие ребеночка — устроили постель на полу. Юфит, военный доктор, старик с женой. Все, по русской привычке, спят. «Тшьки я, мов окаянный»1 — сижу… бодрствую. Читаю в «Красной звезде» хорошую, но легко забываемую повесть Вас. Гроссмана «Народ бессмертен».
В Туркестане была остановка: брали бензин. С нами едут дыни, арбузы, яблоки, виноград.
Очень хорошо пишет Вас. Гроссман. Каждая строка — заглядение, а все вместе — банально и бледновато. Кое-где даже риторично. Начинает болтать. Первый раз встряхнуло как следует, идиллия кончилась. Через 20 минут — Оренбург.
3 сентября. Вот я и в Чкалове. Перед Чкаловым за два часа нас начало болтать. Я с удивлением вижу, что на меня эта качка не действует. Когда мы сошли (ровно в час) с самолета, мы увидели, в какую бурю нам пришлось лететь. С майора слетела шляпа, и пришлось бежать за ней шагов 50. Город показался мне унылым до тоски. Жить здесь страшновато: заборы, пыль, оборванцы, холод… Сейчас решается судьба: летим ли мы сегодня. Вчера была такая буря, что даже испытанные летчики говорили, что «погода нелётная».
29/Х. 42 г. Был в Москве. Вернулся. Третьего дня Толстой сказал мне, что Фадеева зовут «Первый из Убеге». Никита Богословский сказал Погодину: «Ну что ваши “Кремлевские прейскуранты”?» О Михоэлсе он сказал: «депутат Ветхого Завета». Не пощадил и своей жены: заявил в большом обществе после одной ее неудачной остроты: «Моя жена слаба на парадокс».
1/Х! Богословский вчера мимоходом:
«Если человек получает пощечину, это — оскорбление действием. Если он смотрит пьесу “Фронт”, это оскорбление тремя действиями».
Стихи 4-летней девочки, сообщенные мне А. Раскиным:
Идет старушка, Ей 100 лет. Навстречу ей Мотоциклет.
1942 Мотоциклет,
Мотоциклет,
И старушки Больше нет.
23/XI. Сейчас был у милых Родичевых. Любочка — прелестная по простодушию — поверила в Шендера Мендера*, ждала его целые дни, и как огорчилась, когда я принес письмо, свидетельствующее, что он уехал на фронт!
5/XII. До чего страстно Женя жаждет просвещения! Я учу его читать. Он с поразительной быстротой усвоил склады, и теперь, когда я принес ему подаренный Родичевым букварь, он стал потрясать им над головой, восклицая «Букварь! букварь!» — словно ему подарили самое сладкое лакомство!
1 января 1943 года. Изменил правилам и чудесно встретил Новый Год с М. Б. Козинаки, торт, чай, болит горло.
Не мог заснуть, пошел к Родичевым. Слышал по радио речь Калинина. Дима рассказывал новеллы. О муке. Свалился мешок муки с грузового трамвая. На него накинулось 1/2 Ташкента.
9/I. В суете отъезда. Погода весь декабрь и часть января — чудесная: жарко, как поздней весной. Я сижу при открытом окне. Ходят ко мне каждый день Любочка и Стасик Родичевы — писать на машинке. Хочется писать о Чехове и о детской литературе.
26/I. Вчера ночью — двинулись в путь, в Москву, вместе с М. Б. и Женичкой. Прощай, милый Ташкент. Моя комната с нелепыми зелеными занавесками, с шатучим шкафом; со сломанной печкой, с перержавелым кривобоким умывальником, с двумя картами, заслоняющими дыры в стене, с раздребежженной дверью, которую даже не надо взламывать, с детским рисуночком между окнами, выбитым стеклом в левом окне, с диковинной форточкой, — немыслимый кабинет летом, когда под окном галдели с утра до ночи десятка три одесситов.
27/I. Ночь. Опять Козалинск. В нашем вагоне едет хирург. Он рассказывает, что теперь слово РОЭ имеет новое значение: Резкое Отсутствие Энтузиазма (к участию в Отечественной войне). Женя декламирует «Были и лето и осень дождливы»*.
28/I. Утро. Пробую писать Шендера Мендера. Мороз. Но все еще пустыня кругом. Поезд останавливается каждые пять минут. Был у меня в гостях глупый нагловатый Гаркави. Хвастался своими эстрадными остротами. Например, в Военной Академии им. Фрунзе он сказал: Вы сокращенно называетесь ВАФ — наоборот это будет ФАВ, то есть “Фашистскую Армию Выгоним”!»
1943 2 февраля. Подъезжаем к Москве. Я не сплю и
предаюсь грустным мыслям.
Мы — в Москве! Женя декламирует: «Здравствуй, милая, родимая, здравствуй, милая, любимая Москва!» С вокзала доставиться нет никакой возможности. Но начальник поезда отрекомендовал мне некоего Кузнецова, который за бутылку водки добыл мне грузовичок — и вторую бутылку дал я шоферу, и вещи мои были доставлены.
Аветовна взяла ключ от квартиры, и М. Б. оказалась на площадке перед своей квартирой со всеми вещами, и я после всяких мытарств очутился у Толстого. Толстой вчера был в ударе: прелестно рассказал, как возят Гитлера в клетке по всем городам СССР. Сначала собираются огромные толпы в Москве, в Ленинграде, потом надоедает глазеть на него, его возят по уездным, потом — по глухим деревням — и в конце концов никакого интереса к нему. Он страшно оскорблен, рычит, становится на дыбы: «Я — Гитлер». Но никакого интереса.
марта. Сегодня в 6 ч. утра позвонила Аветовна: «Ржев взят». От радости ничего не могу делать. Погода буйная: свирепые ветры, вьюга.
