16/I. Вчера приходил ко мне Н. Е. Вирта прощаться. Он ночью того же дня уезжает в Москву. Оставил у меня в прихожей калоши, и их в ту же секунду украли. Он выбежал догнать вора, а я чувствовал себя так, будто я украл его калоши. Читаю письма Чехова, — страстно хочется написать о нем.
17/I. Вечером концерт в пользу «эвакодетей». В артистической Ал. Толстой сказал мне:
За что ненавидит вас Фадеев? Как он раздувал вашу историю с Репиным!*
Усман Юсупов сообщил мне, что меня вызыва- 1942
ют в Куйбышев. «А оттуда в Москву». Что это значит, понять не могу… Я опять на рубеже нищеты. Эти полтора месяца мы держались лишь тем, что я, выступая на всевозможных эстрадах, получал то 100, то 200, то 300 рублей. Сейчас это кончилось. А других источников денег не видно. Лида за все свое пребывание здесь не получила ни гроша.
21/I. Вчера в Ташкент на Первомайскую ул. переехал Ал. Н. Толстой. До сих пор он жил за городом на даче у Абдурахмано- вых. Я встречался с ним в Ташкенте довольно часто. Он всегда был равнодушен ко мне — и, хотя мы знакомы с ним 30 лет, — плохо знает, что я такое писал, что я люблю, чего хочу. Теперь он словно впервые увидел меня, и впервые отнесся сочувственно. Я к нему все это время относился с большим уважением, хотя и знал его слабости. Самое поразительное в нем то, что он совсем не знает жизни. Он — работяга: пишет с утра до вечера, отдаваясь всецело бумагам. Лишь в шесть часов освобождается он от бумаг. Так было всю жизнь. Откуда же черпает он все свои образы? Из себя. Из своей нутряной, подлинно русской сущности. У него изумительный глаз, великолепный русский язык, большая выдумка, — а видел он непосредственно очень мало. Например, в своих книгах он отлично описал 8 или 9 сражений, а ни одного никогда не видал. Он часто описывает бедных, малоимущих людей, а общается лишь с очень богатыми. Огромна его художественная интуиция. Она-то и вывозит его.
25/I. Был вчера у Толстого, т. к. узнал, что он летит в Куйбышев. Просил его передать письмо С. А. Лозовскому.
Четыре дня назад был у меня Райкин. Показывал.
Вчера в доме № 54 по Жуковской были «Литературные чтения» у Иосифа Уткина. Дивный перевод «Леноры» прочитал Ле- вик*. Слушали: Кома, Тамара Иванова, Ирина Вирта, Погодин, Уткин, Уткина, композитор Половинкин, Анна Никандровна Погодина. Прочитал и я свою древнюю «Поэт и палач». В следующее воскресение я прочту здесь свою «Книгу о Блоке». Оттуда на Шота Руставели — читать лекцию о Репине.
3 марта. Ночь. Совершенно не сплю. Пишу новую сказку*. Начал ее 1-го февраля. Сперва совсем не писалось… Но в ночь на 1-ое и 2-ое марта—писал прямо набело десятки строк—как сомнамбула. Никогда со мной этого не бывало. Я писал стихами скорей, чем
1942 обычно пишу прозой; перо еле поспевало за мысля
ми. А теперь застопорилось. Написано до слов:
Ты, мартышка-пулеметчик.
А что дальше писать, не знаю.
Телеграмма от Белякова.
Лида увлечена записями рассказов эвакодетей.
31/III. Доканчиваю 3-ью часть своей сказки. Писал ее с большими перерывами. Дней пять сидел, как идиот, за столом и не мог придумать ни строки. Но сегодня к вечеру вдруг прорвало — и я написал десятки строк почти набело. Работаю над Чеховым, составляю сборник сатир, хлопочу о квартире. Денег уже нет. — Читал вечером Пешковым новую «песню» сказки. Оказалось: плоховато. Вяло. М. Б. говорит: «сыро еще». Надо сызнова переделывать. Это гораздо труднее, чем писать заново.
1/IV. День рождения. Ровно LХ лет. Ташкент. Цветет урюк. Прохладно. Раннее утро. Чирикают птицы. Будет жаркий день.
Подарки у меня ко дню рождения такие. Боба пропал без вести. Последнее письмо от него — от 4 октября прошлого года из- под Вязьмы. Коля — в Ленинграде. С поврежденной ногой, на самом опасном фронте. Коля — стал бездомным: его квартиру разбомбили. У меня, очевидно, сгорела в Переделкине вся моя дача — со всей библиотекой, которую я собирал всю жизнь. И с такими картами на руках я должен писать веселую победную сказку.
Живу в комнате, где, кроме двух геокарт, нет ничего. Сломанный умывальник, расшатанная кровать, на подоконнике книги — рвань случайная — вот и все, — и тоска по детям. Окна во двор — во дворе около сотни ребят, с утра до ночи кричащих по-южному.
Лида все еще работает над книгой «Слово предоставляется детям». Из-за того, что она работала все дни во время гриппа, — у нее вчера разболелся глаз.
Был у Толстого. Он, пьяный и счастливый, вернулся с Кона- шевичем после дегустации вина, уже надегустировался, и подарил мне (узнав, что мое рождение) ручку Паркера — изумительную. Я сказал ему: «Ведь вам жалко». Он сказал: надо дарить только то, что жалко.
27/IV. Все еще вожусь со сказкой. Много посторонней работы, но не забуду я тех легкомысленных благодатных часов, когда в голову лезли стихи.
2/ГХ.1942. Уже 4 часа лечу в восьмиместном 1942
