8 ноября. Послезавтра уезжать. Мокрый снег. Только что закончил писать свою отповедь друзьям Максимовича. Ко всем моим бедам прибавилась и эта клевета. Должно быть, в 1935 году, а может быть и раньше, познакомился я с А. Я. Максимовичем. Это был полураздавленный, жалкий, неприкаянный молодой человек, только что вернувшийся из ссылки. Я взял его к себе в секретари, выхлопотал ему паспорт. Он ожил, стал бегать по моим поручениям и, так как главное мое занятие в то время был Некрасов, — прилепился душою к некрасовским темам. Вначале мне казалось, что из него не будет толку, так как он не владел литера- турною речью, но он был на диво настойчив, работящ — и загорелся своей темой, как пожаром. В несколько лет из него выработался большой специалист по Некрасову — и когда в Гослитиздате было затеяно Собрание сочинений Некрасова, мы привлекли его к работе над некрасовской текстологией. Он страстно отдался этой работе и сделал ее всю с большим умением, но и с большими претензиями. Он потребовал, чтобы мы признали его моим соредактором. Если выразить количество тех поправок и дополнений, которые я внес в некрасовские тексты за 35 лет моей работы цифрой 100, количество поправок, которые внесены Максимовичем, едва ли можно будет выразить цифрой 0,01 — и тем не менее Евгеньев-Максимов и Лебедев-Полянский, чтобы напакостить мне, утвердили его моим соредактором. Я не противился, ибо не в этом было мое честолюбие. Это было в 1938 году. Вскоре Максимович умер. Мы затеяли новое издание, которое я осуществил без всякого его участия, и вот Евгеньев-Максимов требует, чтобы я поставил на обложке фамилию Максимовича как моего соредактора.
1947 Требование подлое, внушенное завистью. С тех
пор, как в 1918 году по настоянию А. Блока и А. Луначарского меня, а не Евгеньева-Максимова сделали редактором стихотворений Некрасова, Евгеньев-Максимов не может простить мне этого, как ему кажется, distinction21 и науськивает на меня кого может. И вот уже 4 дня я пишу свои объяснения по поводу А. Я. Максимовича, которого я очень любил и которому сделал добра больше, чем все его друзья, взятые вместе.
Был у Липатова, был у меня Голосовкер, заходил Виталий Константинович. Здесь мне было чудесно, в Переделкине. Я написал о Феофиле*, двинул свою книгу о Некрасове, закончил работу над двумя первыми томами, сделал книгу Некрасова для Дет- гиза — работал с легкостью по 8 и по 10 час. в сутки. Был абсолютно здоров. Денег хватало. Проредактировал вновь воспоминания Авдотьи Панаевой.
Ольга Ив. жарко натопила мою печь — и в комнате — в ноябрьскую ночь — ожила бабочка, не успевшая сгинуть в августе. Кругом ни цветка, ни листочка. Ползает по книгам, по стене, по портретам — неприкаянная. Все для нее враждебно-чужое. Я смотрю на нее с жалостью, потому что она — это я. Я в нынешней литературной среде.
14/XI. Был у Еголина сегодня. 12-го он не мог меня принять. Некрасовские дела складываются как будто неплохо. Но черт меня дернул пойти на юбилей Маршака, и там я слушал своими ушами, что он — основатель детской советской литературы, а я — ничтожество, пишущее о зверюшках на иностранный манер.
Инициал М. играет в моей жизни роковую роль: Маршак, Максимович, Максимов, Мурочка, Мария Борисовна.
21.XI. Просиживаю дни в Ленинской библиотеке над некрасовскими рукописями. Оказывается, Максимович, которому я слепо доверял, очень много напутал, и теперь приходится проверять каждую строчку; тупая работа, совершенно истощающая мозги.
Третьего дня я получил бумагу, что меня приглашает для личных объяснений А. А. Фадеев, но потом позвонили, что он заболел.
17 декабря. Больна М. Б. — аритмия. Болен Женя — t° 37.3. Была ангина — не туберкулез ли теперь? Заболела попугаиха…
Детиздат в октябре был должен мне 20 тысяч. 1947
Хоть я ходил в бухгалтерию этого учреждения каждый день — умоляя перевести мне деньги, он перевел их только 13-го — и они не успели дойти до действия декрета*. Таким образом, я опять обнищал. Работаю я сейчас над 3-м томом Некрасова…
Птичка издохла.
