дел титана Гоголя, у которого плащ развевается, точно в аэротрубе, веселого гиганта, — в котором нет ни одной гоголевской черты, и несмотря на крупные пропорции — дряблая и вялая фигура. Тут же позолоченный саркофаг Калинина; тут же великолепно обобщенный — очень благородно трактованный Сталин — для Армении: голова гигантской фигуры. Но главное: маски. Он снимал с умерших маски. Есть маска Макса Волошина, Андрея Белого, Маяковского, Дзержинского, Крупской и т. д., и т. д., не меньше полусотни — очень странно себя чувствуешь, когда со стен глядят на тебя покойники, только что бывшие живыми, еще не остывшие (Меркуров снимает маски тотчас же после конвульсий).
Потом он угостил меня ужином и показал старую книгу Грабаря, где приведены цитаты из Антокольского (нарочито еврейские: «Я махаю шаблей» и проч.), и стал доказывать антисемитизм Грабаря. Потом по воспоминаниям Грабаря доказал, что Грабарь небезвыгодно для себя продавал за границу эрмитажные картины и проч. — И все же впечатление от него очень милое: несмотря ни на что, это талантливый, жизнеспособный человек.
17/III 1947. Недавно в Литгазете был отчет о собрании детских писателей, на котором выступал и я. Газета перечисляла: Маршак, Михалков, Барто, Кассиль и другие. Оказалось, что «и другие» это я.
Замечательнее всего то, что это нисколько не задело меня.
Когда-то писали: «Чуковский, Маршак и другие». Потом «Маршак, Чуковский и другие». Потом «Маршак, Михалков, Чуковский и другие». Потом — «Маршак, Михалков, Барто, Кассиль и другие», причем под этим последним словом разумеют меня, и все это не имеет для меня никакого значения. Но горько, горько, что я уже не чувствую в себе никакого таланта, что та власть над стихом, которая дала мне возможность шутя написать «Муху Цокотуху», «Мойдодыра» и т. д., совершенно покинула меня, и я действительно стал «и другие».
Приехал Конашевич. Завтра он и Алянский обедают у меня.
Женя все еще болен: вот уже больше месяца у него повышается вечерами температура. Мучительно, что по телефону голос у него Бобин.
Дед! Ну что дом?
Какой дом?
А тот, что напротив.
1947 Против наших окон строят дом, и ему интерес
но, сильно ли продвинулась постройка.
19/III. Вчера был Конашевич. Привез М. Б-не букет чудесных цветов, мне — оттиск (литография) «Караванная улица». Чудесно выглядит, глаза молодые, шуба великолепная из тончайшего сукна, на меху, костюм изысканный, и весь он — красивый, счастливый, гармонический, чистый. За обедом рассказывал много о своей внучке, 4-летней Аленушке, — талантливо изображая ее, весь ее характер. Он будет иллюстрировать моего «Мойдодыра». Я был очень рад ему и его счастью.
Потянуло меня писать статью «Некрасов и Гоголь». Очень любопытная тема.
23 марта. Я завтра иду к Дубровиной. Свидание с Дубровиной не состоялось. Назначено на — 25 марта. Свидание это очень волнует меня, но в тысячу раз больше волнует бумажка, полученная Лидой* третьего дня из Свердловского Райвоенкомата — о Бобе. Явиться в Райвоенкомат с бумагами, с его призывным свидетельством. Что, если он жив! Не заснул ни на секунду — от волнения.
С Дубровиной у меня разговор будет о бесстыжем отношении издательства ко мне.
1 апреля. День ангела. 65 лет. Сижу над 3-м томом Некрасова.
10 июня. Ночь на 11-ое. Не могу заснуть: весь день писал о Фе- офиле Толстом, а вечером принесли мне из Гослитиздата два тома моих комментариев с просьбой поправить немедля. Я поправил — согласно двум рецензиям — Козьмина и Богословского — всего лишь один том — и переутомился. Вечером вместо того, чтобы пойти погулять, засел с Катей за шахматы — и вот не сплю. Звезды. Тишина. Лают собаки. М. Б-не чуть-чуть лучше. Вчера был у меня Заболоцкий. Он только что вернулся из Грузии. Совершил там большую поездку по колхозам с Тихоновым, Антокольским и Гольцевым. Приехал за семьей.
Прилетел на самолете. Поправился, загорел, наконец-то его жена сможет отдохнуть — проведет с ним два месяца в Грузии. Написал стихи о самолете.
Видел я Пастернака. Бодр, грудь вперед, голова вскинута вверх. Читал мне свои переводы из Петёфи. Очень хорошо — иногда. А порою небрежно, сделано с маху, без оглядки…
Коля переводит таджикский эпос. Эпос очень хорош, и перевод превосходен. Гулял с Нилиным. Весь в своей будущей пьесе.
16 июля. Среда. Вчера у Федина — пожар. Дом 1947
сгорел, как коробка спичек. Он — седой и спокойный, не потерял головы. Дора Сергеевна в слезах, растерянная. Я, Лида, Катя — прибежали с ведрами. Воды нет поблизости ни капли. Бегали к Треневым. Больше всего работали Югов, Херсонский и я. Чуть только загорелось, прибежал Чернобай, дворник Фадеева, и пытался похитить чемодан. Федин настиг его и накостылял ему шею. Прибежали деревенские ребята и ободрали все яблони, всю землянику. Лида спасла от них кучу вещей. Я, совершенно не чувствуя старости, носил воду, залил одно загоревшееся дерево. Литфонд показал себя во всей красе: ни багра, ни бочки с водой, ни шланга. Стыд и срам. Пожар заметили так рано, что могли бы потушить 10-тью ведрами, но их не было.
Еду сегодня к Еголину — назначено в три часа.
