В телевизоре вчера «Слон и веревочка» Барто. Я смотрел минут пять, но так и не понял, при чем здесь веревочка.
29 апреля. Старость и смерть обступили меня со всех сторон. Переутомление страшное. Пишу — ни с того ни с сего — о Житкове. Долго сидел на скамейке в лесу и вдруг услышал за далеким забором:
А Слониха, вся дрожа, Так и села на ежа!
(Но такой изумительный случай: ведь ежик-то был неколючий!)
1 мая. Вчера отлеживался после поездки в город, чувствуя себя неизлечимо больным. Наркотики отравляют меня — после ме- динала не могу написать ни строки. В городе был в Архиве (в селе Никольском), смотрел рукопись «Современников», некогда принадлежавшую мне. Вернувшись из города, встретил Федина, и мы провели с ним часа три. Он рассказывал о своем новом романе. Извеков «пострадает» в 1937 году, чем сильно будет снижена его карьера. Роман начнется 1941 годом. Будет изображена война — битва за Тулу — и действие будет развертываться вокруг Ясной Поляны. Большая роль будет предоставлена дочери Извекова, и будет много разговоров о толстовстве. «Но мне очень хочется писать другой роман, — сказал Федин, — продолжение “Братьев”, где будет изображена Нижегородская ярмарка», — и тут он обнаружил качество, какого я прежде не знал: стал в лицах показывать продавцов и покупателей, на манер Андроникова, на все голоса — здорово! «И вторую часть “Трансвааля” хочется написать».
О Вареньке очень смешно рассказывает: колхозники спросили ее, чья она дочка. Она, гуляя с дворником Захаром, сказала:
Мы — писатели! — включая в это сословие и себя, и Захара.
Зашла речь об Алексее Толстом — и Федин показал его не хуже Андроникова: как Толстой слушал скорбные стихи своей брошенной жены Крандиевской, — она писала в этих стихах, сколько страданий причинило ей его отношение к ней, а он сказал:
Туся с каждым годом пишет все лучше и лучше. Ну, Туся, прочти-ка еще.
Федин очень осунулся, постарел после смерти Доры Сергеевны (это заметил даже Женя), но бодрится и заглушает тоску разговорами.
1953 Рассказывал о синице, залетевшей к нему в дом.
Федин угощал ее миндалем, и она осталась в комнатах. Он рассказал о ней умиравшей Доре Сергеевне — и та улыбнулась.
Гуляя по Переделкину, мы встретили Катаева, который приехал на праздники. Он говорил о своей пьесе «За власть Советов». Сделано уже 100 репетиций. Все очень хорошо слажено. Молодая художница, которой поручены декорации, ездила специально в Одессу на этюды — и сделала чудесные зарисовки Одессы. Можно было бы хоть завтра ставить, но все актеры заняты в «Ломоносове» Всеволода. Там 102 действующих лица. Кроме того, молнией ставится какая-то антиамериканская пьеса. С большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. «Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине — и он мне сказал: «Какая чудесная вещь у Пушкина “Кирджали”». А я не помнил. Беру Пушкина, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купала, Якуба Коласа и других. Очень тонкий, умный человек».
Но при всем том Катаев не верит, что возможно оздоровление литературы. «Слишком много к ней присосалось бездарностей, которым никакие реформы невыгодны».
Всеволода Иванова. «Ломоносов» пойдет в мае — то 1953
есть буквально на днях. Он восхищается декорациями Ходасевич. Особенно ей, по его словам, удался конференц-зал Академии Наук. «Я был в этом зале уже после того, как написал “Ломоносова”. Плюгавая, неказистая комната. А Ходасевич, хоть и передала ее очень точно, но сделала помпезнее, торжественнее».
«В пьесе будет показана молния. Безвредная. Для нее изготовлен особый аппарат. Но Ливанов, хотя и знает, что она безвредная, всякий раз прикасается к ней с ужасом. Молния чудесная — и внесет в зрительный зал известную долю озона. Не театр, а санатория!»
мая. Был у меня сейчас Симонов. По поводу текстологии. Как всегда торопился: в машине его ждала мать. «Я не вижу ни травы, ни деревьев, все сижу целые дни за столом и правлю чужие статьи».
Корплю над корректурами. Безысходная каторга.
