Но вот наступил день 1-го апреля 1953, день моего рождения. Яркий, солнечный, бодрый. Я встал рано, часа три работал над Уитменом, над корректурами некрасовского трехтомника, а потом дряхлый, хилый, но счастливый — предсмертно счастливый — изобильно позавтракал с Марией Борисовной — и пришел неизвестный моряк и поднес мне от неизвестной розы, а потом приехала Аветовна и подарила мне абажур для лампы, расписанный картинками к моим сказкам (египетская работа, исполненная ею с большим трудолюбием), а потом носки и платки и рубаха от внуков с чудесными стихами, очевидно, сочиненными Лидой. Читаю множество книг, которые должны помочь мне в корне переделать «От двух до пяти» — и раньше всего «Основы общей психологии» С. Л. Рубинштейна.
2 апреля. На именинах простудился, лежу. Получил приветы от Маршака, Габбе и мн. др.
13 апреля. Дивные апрельские события! Указ об амнистии, пересмотр дела врачей-отравителей окрасили все мои дни радостью. — Умерла Дора Сергеевна Федина, которую я знаю с 1919 года. Федин исхудал, замучен. С восторгом говорит о Нине: «вот моя дочь, мне казалось: я знаю ее в совершенстве, но только теперь я увидел, сколько в ней любви, душевных сил, преданности. Когда заболела Дора Сергеевна, Ниночка словно переродилась: взвалила на себя весь уход за матерью, сняла с меня все заботы, ведалась с врачами, с сиделками, не спала ночей — совсем другая, какою я ее никогда не видал».
Федин утверждает, что Дора Сергеевна давно уже знала, что у нее рак, но скрывала от них свое знание и делала вид, что верит их утешительным выдумкам. Почему? Он говорит: из любви к ним, из нежелания сделать им больно. Но ведь она знала, что они знают. Я думаю: тут другое. Умирать стыдно. Другие живут, а ты умираешь. Если быть стариком совестно (это я знаю по себе), то насколько же стыднее умирать. А она знала, что умирает, и скрывала это от всех, как тщеславные люди скрывают свою бедность, свою неудачливость.
Мне хочется сделать свой перевод «Love’s Labour’s Lost»[30] пригодным для печати, переработать его.
Женя продал М. Б. свое ружье за 50 рублей. Она запрещала ему стрелять. Он: я бы рад продать его, да нет покупателя. Она: продай мне — и у Жени хватило совести пойти на такую сделку. Политика.
Федин бродит по Переделкину как привидение, сгорбленный, в расстегнутом пальто, без дороги — по мокрым полям.
20 апреля. Был у меня в гостях Сергей Мих. Бонди. Такой же моложавый, студентообразный, охваченный своими мыслями, как пожаром. Нынешний пожар у него такой: он прочитал в МГУ курс лекций о русской литературе 1-й половины XIX в. (до Гоголя). Курс этот он считает подлинно марксистским; в нем он видит единственно правильное применение марксизма к литературным явлениям. Но университетское начальство с ним не согласилось —
1953 и, прочтя стенограммы его лекций, резко раскрити
ковало его. Среди оппонентов был и Д. Д. Благой, — наиболее придирчивый, мелочной и ехидный (по словам Бонди). Студенты от лекций Сергея Михайловича в восторге, всецело на его стороне, всячески выражают ему свои симпатии. Но начальство считает, что он не оправдал его доверия, и намерено поручить данный курс другому профессору, а Бонди либо убрать из университета, либо предоставить ему какой-нибудь узкий спецкурс. Но он намерен бороться — и либо победить, либо умереть. По этому случаю он произнес три монолога, 1-й: содержащий в себе краткий пересказ его лекций, 2-й: излагающий нападки врагов, 3-й: ответ всем его критикам и, главное, Благому. Третий интереснее всего. «Меня упрекали в том, что я много толковал студентам о Достоевском. А я с невинным видом скажу: “Но ведь Достоевский равен Шекспиру и пр.”. Они, конечно, взбеленятся, а я поясню: это цитата из Горького. А Благому я скажу» и т. д. Обсуждение его лекций произойдет 8 мая — через две недели, но он уже теперь наметил каждую запятую своей защитительной речи.
8 мая будет для него, — говорит он, — пробным камнем всего совершившегося в эти апрельские дни. «Герман ставил все свое состояние на тройку, семерку, туз, а я на пятерку: Маленков, Берия, Ворошилов и др.». Об этой пятерке он говорит с восторгом. Милый, искренний, талантливый, светлая голова — я был очень рад ему, жаль, что он не мог остаться дольше, так как торопился к своей матушке, 84-летней старухе, которой он читает газеты и делает доклады о международном положении. В «Советском писателе» лежит его рукопись «Стиховедение». Но он охладел к ней и не желает печатать ее. Теперь ему хочется переработать в книгу свой курс по истории литературы.
Женя приобрел у Юры Грибачева за 175 рублей сломанный велосипед и, взяв части другого велосипеда (Люшиного), скомбинировал новую машину. Читает он мне «Разина» Злобина. Читает с увлечением, отмечая наиболее художественные места.
Проснулся в 4 часа — надо править вступительную статью к детгизовскому «Некрасову».
