По словам Всеволода Вячеславовича, на репетициях были представители Ц.К., которые внесли свои поправки — не в пьесу, а в игру. У меня, напр., немцы-академики изображены были смешными шутами, в Ц.К. посоветовали убрать их шутовство, иначе не с кем Ломоносову бороться. Потом у меня был смешон Разумовский — предложили умерить комедийный налет, и, пожалуй, они правы. Так гораздо лучше.
Тамара Владимировна: Я все четыре года кричу, что Ливанов исказил, обеднил пьесу. Но сейчас я поглядела и должна по совести сказать — победителей не судят, а он — победитель.
Очень хвалит Всеволод Вячеславович сына Леонидова, участвующего в пьесе. [Наклеен билет в театр.]
1953 нравился с самого начала. Он стремительный, без
единого отклонения в сторону. Очень народный — даже и без декораций Ходасевич, — ставь его хоть в балагане — он имел бы успех — особенно у молодежи. Все упрощено, доведено до примитива, но таким и должен быть народный спектакль. Нарышкина, сам Ломоносов, Разумовский играли отлично. Всюду речь естественная, очень живая, богатая красками. Из каждого положения извлечен максимальный сценический эффект. Публика разогрелась к третьему акту, а в конце разразилась овацией, занавес поднимали и вновь опускали и вновь поднимали, артисты, взявшись за руки, кланялись истово и благосклонно по традициям МХАТ’а, хотя, как говорит Всеволод Вячеславович, многие из них смертельно ненавидят друг друга, и все ненавидят Ливанова. (Юный Леонидов-Разумовский играл под Ливанова — c его интонациями.) Кричали: «автора», — я громче всех. После третьего поднятия занавеса вдруг на сцену из зрительного зала взбежал 75- летний Коненков и пожал руки Иванову, Ливанову, расцеловался с ними и с юношеской грацией сбежал вниз. Но у меня снова так сильно болит желудок — что писать немыслимо.
25 мая. Сегодня 52-летие нашей свадьбы с М. Б. Великолепный майский день. Вишня в цвету. Солнце мягкое, нежащее. Получил необкновенный подарок. Всев. Иванов прислал мне со своим шофером «Отечественные Записки» за 1872, 1874 и 1877 гг. Были у меня вчера Тарасенков с сыном, Гудзий, Таня. Три дня тому назад у меня был мозговой припадок. А сегодня я (хоть и отравленный мединалом) встал и берусь за перо. Ни один в мире старик не провел так радостно и необычно LII-летие своей супружеской жизни. М. Б-не лучше. У нее гигантские душевные силы. Она целые дни несет на себе все хозяйство — целые дни на ногах — как будто и не прошло LII лет с тех пор, как она была невестой.
30 мая. Вчера у Катаевых были воры. Забрались в пустую дачу (Катаевы в городе) и украли два велосипеда — Женин и Павликов.
Вчера целый день толкутся вокруг дачи местные и приезжие Шерлоки. Пишу о текстологии. «Воспоминания о Житкове» послал его сестре Вере Степановне.
что был в его жизни период, когда он обедал далеко 1953
не ежедневно. Его сестре Людмиле эти строки показались обидными. «Ведь мы в это время жили в Москве — и мы, и мама; он всегда мог пообедать у нас». Мог, но не пообедал. Поссорился с ними или вообще был занят, но заходил к Филиппову — и вместо обеда съедал пять или шесть пирожков… Но Людмила и слушать не хотела об этом: не бывал он у Филиппова, не ел пирожков.
Вера Степановна одобрила мои воспоминания, но в одном месте я назвал ее «херсонская сестра Житкова» — и она возражает: «совсем я не херсонская сестра, я жила в Херсоне недолго, не хочу я быть херсонской сестрой». Я написал, что у отца Житкова глаза были навыкате; она возражает: «напротив, они у него глубоко запали в орбиты» и т. д.
Был у меня третьего дня Федин. В его биографии — новая смерть… Умер лучший его друг архитектор Самойлов — причем Федину пришлось самому искать для него могилу, устраивать его внука в Ленинграде (на время похорон) и т. д. Он ездил в Ленинград на юбилей Ольги Форш, отвез Самойловского внука и устроил у себя в номере гостиницы пиршество по случаю именин Микитова-Соколова. На именинах был Зощенко. Зощенко очень подавлен*: он, по совету Союза Писателей, написал в высшие сферы прошение о том, чтобы его вернули в Союз, — и никакого ответа. А в Ленинграде — злорадствуют; знают, что он обращался с прошением и что ему не ответили. Это ухудшило его положение.
Федин взялся помочь ему, но — смерть Самойлова отвлекла Константина Александровича в сторону.
Был у меня Гудзий — он сообщил сенсацию о статьях в «Коммунисте» и борьбе за «типическое»*. Будет говорить на юбилее речь о Льве Толстом.
У Жени была Манана. Андрониковы наконец переехали.
Видел Пастернака — он поглощен 2-й частью «Фауста».
7 VI. Сегодня наконец-то переехал в Переделкино Леонов. Показывал мне машинопись своего романа «Русский лес». Мы читали роман вдвоем — начало чудесное, поэтичное — но уже на 8 или 9-й странице очарование рассеивается
27 июня. С утра был Банников, по поводу Уолта Уитмена. Редактировать стихи он не способен, Уитмена знает только по моим переводам, ленив и неряшлив — но мне чем-то очень симпатичен, — я был ему рад, хотя то дело, которое можно было сделать в 20 минут, он делал три часа. Потом пришел Ярцев. Хочет, чтобы
