ной, Евгеньева-Максимова, тексты которых я отверг начисто и заменил своими. У меня хранится папка с моими рукописями, из которых будет видно (когда я умру), что весь том до последней запятой построен и выполнен мною. Сейчас мне прислали листы сверки, которая идет сегодня же в типографию, и там я нашел следующие стилистические перлы Минны Яковлевны:
«С дополнениями неизвестной рукой в значительной мере известной исследователям, части, совпадающими с сохранившимися автографами».
На стр. 398: «Некрасов Ф. А. (1829—1913) — старший (!) из братьев Некрасова»
На стр. 429: «Толстой Н. Н. (1823—1860) — младший (!) брат Льва Николаевича»
Потребовать предыдущую корректуру, чтобы обличить мошенническую проделку с Агиным.
В «Октябре» идет моя статья «Ленин о Некрасове» – в редакции ее так обкарнали, сократили вдвое, вытравили основную мою мысль, исказили слог — и я странно равнодушен к этому искалечению моей работы.
В «Новом Мире» идет «Щедрая дань», доставившая мне счастье встречаться с моим любимым Твардовским. Евгения Александровна Кацева тоже произвела в статье вивисекцию, но очень умно и умело.
В Гослите идет мое «Мастерство». О, если бы не 12-й том, выпивший у меня всю кровь, я дал бы читателю очень неплохую, мускулистую книгу. А теперь это сырой, рыхлый, недопеченый пирог.
В Детгизе — Некрасов для детей. Правлю корректуру — с некоторым разочарованием. В рукописи казалось лучше.
Трехтомник: работаю над «Современниками»: надо вклеивать сцены по Теплинскому; Теплинский, очевидно, прав кое в чем, но в очень немногом.
21 марта. Третьего дня 18 марта в Литературном музее был вечер, посвященный памяти Горького. К участию в этом вечере был приглашен и я. Первый, кого я увидел, войдя в вестибюль, был Маршак. Одновременно со мною к нему подошли Яр-Кравченко и Козьмин — то есть те, кто нынче зимою были вместе с нами в Узком. Маршак привлек нас троих к себе и сказал:
Нам целый мир — чужбина
Отечество нам Узкое село*.
Народу масса. Милая Катерина Павловна и Надежда Алексеевна (Пешковы), Андрониковы, Варенька Арутчева, Толстая, Ри- на Зеленая, весь табор Ивановых: Кома с женой, Таня с мужем, Зинаида Владимировна, Анциферов, художник Сергей Герасимов, художник Корин и много других. Председательствовал Козь- мин. Первым выступил Федин. Он говерил вяло (хотя и крупно): указывал на близость к Горькому великого Сталина, говорил об утрате, которую в лице Сталина понесла вся наша литература, но ему не хватало пафоса, он часто повторял одно и то же. Среди слушателей многие знали причину его душевного упадка: у него в доме умирает жена, Дора Сергеевна, которую больница уже отказалась лечить, так как у нее рак, он весь потускневший, серый, чувствуются бессонные ночи, безнадежность, тоска. Я сидел с ним рядом и пролепетал какие-то жалкие слова по поводу ее болезни, он молча пожал мне руку — поблагодарил — и заговорил о другом. Вторым говорил Всеволод Иванов. Он подробно описал встречу Сталина с писателями на квартире у Горького — это было очень поэтично, взволнованно. Именно во время этой встречи Сталин произнес бессмертные слова об «инженерах человеческих душ» — и Всеволод хорошо обрисовал то восторженное умиление, с которым Горький относился к Сталину, ко всем его речам и замечаниям в тот вечер. Краткое выступление Маршака — о любви Горького к детям, выступление Н. С. Тихонова — о встрече
1953 Горького с китайской женщиной, и феноменально
пошлая речь Яр-Кравченка, как он писал свою картину «Девушка и смерть» («мне испекли тот же пирог, который был подан в тот день, постлали ту же скатерть, и я писал Горького с разных моделей и каждой платил — за нос, за глаза столько-то»), — и потом моя «Горький во “Всемирной Литературе”», после чего выступили Юдина (пианистка) и Козловский, спевший, кроме Глинки, песню Спендиарова на слова Горького «Фея и Марко». Пел он много, под пианино и под гитару, — пел стоя, сидя еще и еще, а я не столько слушал, сколько глядел на публику: какая она молодая, горячая, впечатлительная, как нигде, ни в одной стране.
29 марта. Виделся я с Фединым. Дора Сергеевна уже на Лаврушинском, врачи отказались от нее; она лежит и даже не стонет, и замечательно: отказывается видеть свою единственную внучку Вареньку, которую так страстно любила недавно. Федин осунулся, сгорбился, но старается держаться. «Работать совсем не могу, — говорит он. — Единственное, на что я способен, это раскладывать книги по полкам». Книги у него замечательные, в отличных переплетах, так красиво блестят и сверкают, что сами по себе составляют украшение его великолепного кабинета. Тут пришел к нему за книгами дворник. Федин предложил ему «Консуэллу». Он отказался: это я уже читал. Обнаружилось, что дворник — страстный читатель, но при этом космополит: «я люблю западную литературу». Федин борется с его извращенными вкусами.
Всеволод Иванов подарил мне свою книгу о Горьком — вернее ту книгу, где есть его воспоминания о Горьком. Очень хорошие воспоминания, внушенные горячей — я сказал бы: сыновней — любовью. Сдуру был у Надежды Алексеевны Пешковой на поминках по Горькому.
