больше часу излагал нам свою программу — очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку. Я ему: “вы меня кровно обидели”. — Чем? — Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник — ваш труд подлежит свободной критике зрителей — и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорин… я Шапорину не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц (Берия был почему-то против этого спектакля), я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д. Говорили мы о необходимости переиздать книжку «Воспоминаний» Тихонова — и о памятнике Алексею Толстому, который из-за бюрократической волокиты стоит где-то на задворках, и мальчишки швыряют в него камни. Министр обещал исполнить наши просьбы, невысокого роста, коренастый, звук г произносит как h.
Всеволод Иванов и Федин были вчера у Фадеева, здесь же, в Переделкине, и знатно напились. «Я сегодня проснулся, — рассказывал Вс. Иванов, — и так мне стало жалко Александра Александровича, что он не выпил ни рюмки вина». Фадеев обещает вступиться за «Ломоносова», обруганного всеми газетами.
21 декабря. В Переделкине 10° мороза. Погода мягкая, — пожалуй, даже слишком. Из-за того, что Гослит предательски отказался от второго издания моего «Мастерства», я в этом году пустился во все тяжкие и стал заниматься мелочишками: 1) заново переработал «Робинзона»; 2) перевел с Таней Литвиновой Фил- динга «Судья в ловушке»; 3) переделал «Доктора Айболита»; 4) заново перевел кое-что из Уитмена и переработал старые переводы (причем, обнаружилось, что Кашкин — пройдоха, а Мендельсон — тупица); 5) переделал «Бибигона»; 6) написал воспоминания о Житкове и Тынянове; 7) написал статью «Принципы текстологии Некрасова»; 8) проредактировал трехтомник Некрасова для Гиза; 9) проредактировал трехтомник Некрасова для «Огонька»; 9) написал для «Огоньковского» издания три листа вступительной статьи; 10) проредактировал Некрасова для «Детгиза»; 11) писал статейки для «Литгазеты» и «Огонька». Все это «мура и бле- кота», как любил выражаться Зощенко. Это — самоубийство. С 1-го января, если буду жив, возьмусь за большое: переработаю на
1953 основе учения Павлова свою книгу «От двух до пя
ти», переработаю в корне «Воспоминания о Репине». Благо у меня теперь прекрасный секретарь — Клара Израи- левна Лозовская, очень старательный, неглупый человечек.
Третьего дня праздновали 10-летие со дня смерти Тынянова. Три щита с его произведениями и портретами, зал набит битком, — но со стороны заправил Союза саботаж: ни Симонова, ни Леонова, ни Федина, ни Фадеева.
Председательствует такой маломощный (с точки зрения начальства) человек, как Всеволод Иванов. Эренбург не явился, но прислал статью — вернее, письмо на 3-х страничках во славу Ю. Н. Юбилей, по существу, устроен сестрой Юрия Николаевича — женой Каверина — и самим Кавериным. Если бы у Тынянова не было в Союзе Писателей родственников, поминки были бы еще беднее. Я четыре дня писал свой краткий доклад о нем — и сейчас вижу, что не сказал о Ю. Н. и десятой доли — о его гордости: он никогда не метал бисера перед свиньями, о его принципиальности, о его верности друзьям и т. д.
Жаль, что, торопясь в Переделкино, я не слыхал ни Шкловского, ни Андроникова, выступавших после меня. Лидина статья «Гнилой зуб»* (о сюсюкателях в детской литературе) так понравилась тамошней редакции, что ее (статью) выносят на первую полосу. Честь небывалая для статей о детской литературе.
«Знамя» все еще мурыжит Колин роман. Роман должен был пойти в 1953 г., отложили на январь 1954, а потом на февраль, теперь — на март.
Был вчера у Федина. Федин клянется, что он не получил приглашения на тыняновский вечер. Фадеев опять «исчез из дому». Домашние в ужасе — вино для него смерть.
22 декабря. Мы сидели вчера с Павликом Буниным, который не столько талантливо, сколько бойко рисовал мой портрет, — очень мешая мне заниматься. Вдруг на улице забренчал «маленький набатик» — кто-то, пробегая, стучал одной железкой о другую. Мы глянули в лес — колоссальный костер до самой верхушки деревьев — одного сплошного красного цвета. Мне показалось, что горит дом Назыма Хикмета, где прежде жил Евг. Петров, — только что отделанный. Но нет, — он цел, а горит дом Н. С. Тихонова. Пробираемся по снегу туда. Гуси, утки, куры мечутся у забора, ничего не понимая. Вдалеке стоит машина («Зим») Н. С. Тихонова — в ней сам Тихонов, без шапки, без пальто, обвязывает руку Марии Константиновне бинтом и целует ее, утешая. Загорелось наверху, в чердаке. Из-за труб. Мария Константиновна бросилась наверх — спасать рукописи Н. С. и все его книги об Индии (он 1953
