Письмо от Казакевича*.
2 апреля. Выступал в Политехническом музее и по телевизору. Меня по-прежнему принимают за кого-то другого. Что делалось в Политехническом! По крайней мере половина публики ушла, не достав билетов. Зал переполнен, все проходы забиты людьми. И все, сколько есть, смотрят на меня влюбленными глазами. Андроников пел мне дифирамбы ровно полчаса. Я чувствовал себя каким-то мазуриком. Ведь, боже мой, сколько дряни я написал в своей жизни, постыдной ерунды, как гадки мои статьи у Ильи Василевского в «Понедельнике». Чтобы загладить их, не хватит и 90 лет работы. Сколько пошлостей — вроде «Англия накануне победы», «Заговорили молчавшие». Ничего этого нельзя оправдать тем, что все это писалось искренне. Мало утешения мне, что я был искренний идиот. Получено больше тысячи телеграмм, среди них от Анны Ахматовой, Твардовского, Паустовского, Исаковского и проч.
На телевизоре была веселая кутерьма, очень талантливо состряпанная Светланой Гинзбург.
Кларочка — добрый гений — сопутствовала мне во всех передрягах.
1962 Оттуда в Барвиху. Первый, кого я увидел в хол
ле, — Твардовский, с ясными глазами, приветливый. В столовой увидел Исаковского. Он, бедняга, совсем слепнет. Черные очки.
Здесь Софронов, и Ажаев, и Вадим Кожевников
9 апреля. Вчера вечером кино — отвратное. После пяти минут я выскочил как ужаленный. Читаю Jane Austen «Pride and Prejudice»[63]. Чудесная прозрачная изящная проза.
Вчера гулял с компанией, в которой был Исаковский. Он прочитал вслух на дороге свой «Холестерин» — отличную классическую вещь, написанную в ритме «Комаринской».
Твардовский относится ко мне трогательно. Сегодня подошел к моему столу и сказал, что в пять часов придет ко мне побеседовать. Говорили о здоровье Маршака. Оно сильно улучшилось. Изумительно четкие кованые стихи прислал мне Маршак к моему 80-летию*, свидетельствующие о его душевной силе — и власти над материалом.
Отправил письмо Алянскому, где браню рисунки Цейтлина к «Серебряному гербу». Сегодня приедет ко мне С. В. Образцов.
Между тем я чувствую себя и простуженным, и всю ночь маялся животом.
Твардовский располнелый, с очень ладными уверенными движениями, в полной поре прекрасной зрелости. Вчера Исаковский прочитал едкое стихотворение о том, что их судьбы схожи — «У меня есть “Победа” и у Твардовского есть “Победа”, но я езжу в своей, а он — в казенной».
Со мной за столом сидит какое-то большое начальство женского пола (из Белоруссии).
Сейчас был у меня Твардовский. Поразительный человек. Давно уже хотел бы уйти из «Нового Мира». «Но ведь если я уйду, всех моих ближайших товарищей по журналу покроет волна». — И он показал рукою, как волна покрывает их головы. Ясные глаза, доверчивый голос. «Некрасову издавать “Современник” было легче, чем мне. Ведь у него было враждебное правительство, а у меня свое». Принес мне рукопись некоего беллетриста о сталинских лагерях*. Рукопись дала ему Ася Берзер. Рассказывал, как он нечаянно произнес свою знаменитую речь на XXII съезде. Подготовил, но увидал, что литераторов и без того много. Оставил рукопись в пальто. Вдруг ему говорят: следующая речь — ваша. Рассказывал о Кочетове, что ему кричали «долой!», а в газетных отчетах это изображено, как «оживление в зале». 1962
Публика смеялась над ним издевательски, а в газетах: («Смех в зале»). О Маршаке, что он не поддается никаким обстоятельствам. Говорил о черносотенцах и подонках: «они вовсе не так сплочены — охотно продают друг друга, и притом все как один бездарны». В нем чувствуется сила физическая, нравственная, творческая. Говорил об Эренбурге — о его воспоминаниях. «Он при помощи своих воспоминаний сводит свои счеты с правительством — и все же первый назвал ряд запретных имен, и за это ему прощается все. Но намучились мы с ним ужасно». Говорит о Лесючевском: «Это патентованный мерзавец. Сколько раз я поднимал вопрос, что его нужно прогнать, и все же он остается. А его стукачество в глазах многих — плюс: “значит, наш”».
[11] апреля1. Письмо от Шаскольской: ни за что не ездить в Оксфорд!
Третьего дня Твардовский дал мне прочитать рукопись «Один день Ивана Даниловича» — чудесное изображение лагерной жизни при Сталине. Я пришел в восторг и написал краткий отзыв о рукописи*. Твардовский рассказал, что автор — математик, что у него есть еще один рассказ, что он писал плохие стихи и т. д.
Был вчера Образцов. Хочет ставить мои сказки. С ним Шпет и молодой режиссер. В чудесном настроении, много острит.
12 апреля 1962. Сейчас в три часа дня Александр Трифонович Твардовский, приехавший из города (из Ленинского Комитета), сообщил мне, что мне присуждена Ленинская премия. Я воспринял это как радость и как тяжкое горе.
