я был 59 лет назад. Абстракционисты — ужасны, полная, безнадежная чушь. Очень поблекли прерафаэлиты, Сард- жент — мастер, но пустой. Фрэнсис Бэкон — взрывчатый, разодранный, клочковатый — вполне выражающий современную душу. Очень устал. Потом мы снялись с Ротштейном на улице, потом пошли в Library88 им. Маркса. Впечатление оголтелой бедности. Все книги старые, в пыли… В самолете была 7-летняя девочка Таня, с которой мы очень сошлись. Она поглядела на облака, клубившиеся внизу, и сказала: «мыльная страна». — Путешествие было незаметное. Я чувствовал себя в самолете, как в трамвае.
Сразу привык к тому, что внизу видна Дания, как на карте, что в 1-м классе молчаливые пассажиры, а во втором — говорливые, что капитаны убийственно молоды, что вообще полеты на jet’ax89никакое не событие.
Колледж Christ Church основан в 1546 году. В Trinity College (1554) я получал степень, там же была лекция. Степень Доктора Литературы получали в 1952 году — Моэм, в 1955 г. — король Густав VI Шведский, в 1956 г. — Жан Кокто, в 1957 — Роберт Фрост, в 1962 г. — я.
15 июня. Все же Англия сильно помешала мне работать. Целые два месяца выпали из жизни.
Был вчера у Маршака. Он уезжает в Крым. Бодр необыкновенно. Читал мне свои стихи — из них лучшее — о Марине Цветаевой*. Читал новый перевод из Вильяма Блэйка. Еще полгода назад (да нет, три месяца назад) врачи приговорили его к смерти: он еле дышал. Теперь он стал прежним Маршаком, неистощимо работающим, с горою рукописей на столе, непрерывно говорящим со всеми по телефону, принимающим в день десятки людей — расточающим себя, как богач. В Крым он уезжает на пять месяцев.
Он написал рецензию на повесть «Один день», которую Твардовский все же хочет поместить в «Новом Мире» в августе. «После этой повести нельзя будет писать плохую беллетристику». В соседней комнате Глоцер и Лена Маршак работают над какими-то рукописями. К Маршаку пришла германская писательница, которую зовут Габбе, и хотя она не родственница Тамаре Григорьевне, он
1962 принял ее особенно ласково. Читал мне стихи, по
священные Тамаре Григорьевне*.
Мои «Современники» до сих пор не вышли.
Вернулся в Переделкино к 6 часам и вместо того, чтобы работать, пошел в Дом творчества — где проваландался до восьми. В наказание за это запрещаю себе ходить туда. Вечером ко мне пришел Марьямов и сказал, что Твардовский взял мою статейку о Маршаке — в понедельник будет результат.
И тут же сообщил новость: к нам приезжает Кеннеди с Робертом Фростом, а в Америку летит Хрущев с Твардовским. Каждый — со своим поэтом.
16-е июня. Суббота. У меня даже письма лежат неразобранные. Откуда-то появилась у меня на столе ужасная книга: Иванов- Разумник «Тюрьмы и ссылки» — страшный обвинительный акт против Сталина, Ежова и их подручных: поход против интеллигенции. Вся эта мразь хотела искоренить интеллигенцию, ненавидела всех самостоятельно думающих, не понимая, что интеллигенция сильнее их всех, ибо если из миллиона ими замученных из их лап ускользнет один, этот один проклянет их на веки веков, и его приговор будет признан всем человечеством.
июня 1962. Понедельник. Вчера у меня были: Малаховский (милый, глуховатый), коего в последний раз я видел мальчиком, он играл в «Царе Пузане» великана; привел он с собою шведского корреспондента, моложавого (фамилию я не расслышал). У корреспондента мальчишка Свен, говорящий по-русски. Приехал Ярмолинский, с которым я виделся в последний раз 38 лет тому назад: сухонький, приятный старичок, работяга, автор книги о Тургеневе, привез Киплинга в подборке и с предисловием Элиота и шариковые ручки. Я подарил ему 3 тома писем Достоевского. Он очень одобряет то строительство, которое нынче развернулось в России. С Ярмолинским Баббетта Дейч — его жена, поэтесса, переводчица, которой я сказал, что переводит она очень неровно — зачастую плохо. Но как бы то ни было, весь день прошел в болтовне, а работа лежит — недоделанная. Готовлю 1-й том Собрания сочинений «Для детей и о детях», куда войдут «Серебряный герб», все сказки — и «От двух до пяти». Это будет том!!! 40 листов.
июня, вторник. Сдуру ездил в город — выступать перед гослитовцами — со своими «впечатлениями об Англии». Вернулся — пошел к Пете Пастернаку — внуку поэта. Черноглазый, четырехлетний. Я рассказал ему сказку о Персее. Он сказал: 1962
«Когда я опять заболею, пришли мне опять книжку». В поле увидел Костю Федина (внука). Замечательный задумчивый мальчик, в очень ярких малиновых носках, изящно носится по кукурузному полю вдали от всех. «Я люблю одиночество и гусениц». Петя лежал в постели. «Я лежу и слушаю, как играет Леня» (Леня в большом доме бурно играет на рояли). Бабушка Пети ютится в маленьком доме (в развалинах хибарки), где живет Женя (ее сын), жена Жени (дочь Шпета) и их двое детей. Развалины не были бы так патетично дряхлы, если бы не содержались в таком беспорядке. На кособокой двери — криво повешенный, весь изломанный ящик для писем, из которого торчит трава. У ящика нет дна. Жители дома демонстративно заявляют: «а на обстановку нам наплевать».
