24 июня. Костер был назначен на 1 час. Ровно в 12.50 минут, когда собралось больше 1000 детей, начался лютый ливень — беспощадный. Приехали Кончаловская, Барто, Бергут [? нрзб.] с женой, Поляновский с женой, Клара с подругой и подругиной дочкой — пришлось мне выйти под дождь и объявить, что костер не состоится. В результате радикулит и хрипота, и сознание, что я идиот.
26 июня. Вчера была Таня с Машей и Верой. Митя паясничал вовсю. Он очень силен, ловок, красив — и счастлив счастьем бытия, даже не догадываясь, что его подстерегают болезни и смерть. Вера так хохотала за столом над его выходками, что не могла проглотить пирожное, хохотала эротическим девическим смехом. Я со скрежетом читаю ерундовскую книгу Ellery Queen’a «The Chinese Orange Mystery»[90] — далеко не бездарно, диалоги живые, но ремесленничество прет из каждой строки. Натяжки страшные, полное неуважение к читателю. Пишу о языке. О, если бы меня заперли в тюрьму или в больницу, я наделал бы там делов — а здесь в суете, в бестолочи…
«Современники» до сих пор не вышли.
Вчера на прогулке зашел с Кларой в хибарку, где обитает Женя Пастернак со своими детьми. Пети не было, его братишка лежал во дворе в колясочке, прикрытой кисеей. Из окна «большого дома» выглянула Зинаида Николаевна — «заходите, у меня есть с вами интимный разговор».
1962 Она загорела. «Вожусь в огороде. Но сегодня бы
ла моя докторша; вам нельзя на солнце, после инфаркта». Сейчас у нее радикулит, она больше лежит.
28 июня. Кропаю 2-ое издание «Живого как жизнь»... Вспомнил Мурочку, реву, не могу успокоиться. Клара – милая, чуткая. Третьего дня был у Зинаиды Николаевны Пастернак. Она живет на веранде. Возле нее — колода карт. Полтора часа она говорила мне о своем положении: по ее словам, Пастернак, умирая, сказал: «как я рад, что ухожу из этого пошлого мира. Пошлятина не только здесь, но и там (за рубежом)». Перед смертью к нему пришли проститься его дети. З. Н. спросила: не хочешь ли ты увидеть Ольгу Всеволодовну. Он ответил: «Нет!» Ей сказал: «Деньги у Лиды, она знает, как добыть их для тебя». Но вот Лида приехала сюда — и оказалось, что никаких денег у нее нет.
— Я совсем нищая! — говорила З. Н. — Когда в театре шли Бо- рины переводы Шекспира, он весь доход от спектаклей клал на мою сберкнижку. У меня было 120 000 рублей. Но его болезнь стоила очень дорого: консилиумы профессоров, каждому по 500 рублей, — осталась у меня самая малость. Теперь 500 р. (то есть по старому 5000) дал мне Литфонд, кроме того, Литфонд оставил меня на этой даче и не берет с меня арендной платы, но у меня нет пенсии и продать нечего. Ольга, когда ее судили за спекуляцию, сказала: «У Пастернака было около 50 костюмов, и он поручил мне продать их». Все это бесстыжая ложь. У Пастернака был один костюм, который привез ему Сурков из Англии — от покойного отца-Пастернака, — и старые отцовские башмаки, тоже привезенные Сурковым. В костюме отца я положила его в гроб, а башмаки остались. Вот и все. Когда арестовали Ольгу, пришли и ко мне — два молодых чекиста. Очень вежливых. Я дала им ключи от шкафов: «Посмотрите сами — ничего не осталось от вещей». Борис не интересовался одеждой, целые дни работал у себя наверху — вот я и осталась нищей; если истрачу последнюю копейку, обращусь к Федину, пусть даст мне 1000 р. — и к Вам обращусь. Хочу писать Хрущеву, но Леня меня отговаривает. О моей пенсии хлопочет Литфонд, — но есть ли какие-нибудь результаты, не знаю. Узнайте, пожалуйста. И было бы очень хорошо, если бы Вы, Твардовский, Вс. Иванов — обратились бы к правительству с просьбой — получить за границей всю (деньги) валюту, причитающуюся Пастернаку, и выдать ей взамен советскую пенсию.
«Проф. Тагер уже перед смертью Пастернака определил, что у него был годовалый (она так и сказала) рак легких. Как раз тогда начался, когда началась травля против него. Всем известно, что
нервные потрясения влияют на развитие рака. Я не 1962
хочу покидать эту усадьбу, буду биться за нее всеми силами; ведь здесь может быть потом музей… Жаль, я больна (после инфаркта), не могу добраться до его могилы, но его могила для меня здесь…»
Был Алянский с художником Цейтлиным, испортившим первое издание моей повести «Серебряный герб» — художник взялся исправить рисунки. Он говорит, что все молодые художники и МОСХ и ЛОСХ подняли бунт против Академии Художеств и требуют ее уничтожения и что Министерство Культуры здесь ничего не поделает.
29 июня. Были у Лиды Копелевы, муж и жена. Оказывается, он, Копелев, достал для «Нового Мира» рассказ «Один день»*, который давал мне Твардовский. Снова Белинковы: он мучительно болен. Женя Пастернак с женой и сыном Петей, прелестным мальчиком 4-х лет. Они пришли сказать, что в воскресенье Зинаида Ник. и он, Женя, едут на Истру к Эренбургу попросить у него совета по поводу денежных дел. Эренбург говорит: «Я член комиссии по литературному наследству Пастернака, не имею права вмешиваться в его финансовые дела». Но он может составить умную и дельную бумагу, под которой охотно подпишемся мы все.
