— Вас не знаю! — сказал Вильгельм.
— Но это же Зондерманны, — пояснила Шарлотта.
— Вас не знаю!
Общее бормотание на мгновение стихло.
— Хорошо, — сказал Зондерманн.
Вручил Шарлотте букет и исчез, вместе с супругой.
…
Курт пришел с Надеждой Ивановной, но без Ирины.
— Ирина заболела, — сказал Курт.
— А Александр?
— Александр тоже заболел, — вмешалась Шарлотта.
Семья пораженцев. За исключением Ирины. И, конечно, за исключением Надежды Ивановны.
Надежда Ивановна протянула ему банку с огурцами.
Вильгельм покопался в своей памяти. Так давно это было, Москва, курсы Коминтерна, единственным словом, которое он откопал в обломках своего русского было «garosch», то есть «хороший», «превосходный».
Надежда Ивановна сказала:
Вильгельм кивнул.
Он велел открыть банку (Мэлиху, Курт всё равно не смог бы, с его-то интеллигентскими ручками) и начал есть при всех русский огурец. Раньше он курил русские папиросы. Сейчас хотя бы ел русский огурец.
— Ты испачкался, — сказала Шарлотта.
— Вздор.
….
А где, собственно, районный секретарь?
…..
Вместо него какой-то ребенок. Ребенок держал в руке рисунок.
— Маркус, твой правнук, — подсказала Шарлотта.
С каких это пор? Вильгельм решил не спрашивать. Он рассматривал рисунок, как обычно рассматривают рисунки, которые дарят дети и был потрясен, когда неожиданно узнал:
— Легуан!
— Морская черепаха, — сказал ребенок.
— Маркус интересуется животными, — сказала женщина, стоящая рядом с ребенком, вероятно, мать, Вильгельм решил не спрашивать. Вместо этого он сказал:
— Когда я умру, Маркус, ты получишь в наследство вон того легуана с полки.
— Круто, — сказал ребенок.
— Или лучше сразу его забери, — предложил Вильгельм.
— Прямо сейчас, — спросил ребенок.
— Забирай, — повторил Вильгельм, — я всё равно недолго протяну.
Он смотрел вслед ребенку, как тот обходит всех, всем вежливо протягивает руку, только после этого следует к книжной полке и начинает рассматривать легуана, пока не притрагиваясь, долго, со всех сторон … Вильгельм стиснул зубы.
…
Мужчина в коричневом костюме и очках с золотой оправой. Почему он не подходит ближе? Почему он остановился там?
— Ты кто, я тебя не знаю.
Заместитель, как выяснилось. Районного секретаря. С какой стати заместитель?
— Товарищ Юн, к сожалению, лишен возможности прибыть лично, — пояснил заместитель.
— Вот как, — сказал Вильгельм. — Я лично тоже лишен некоторых возможностей.
Все засмеялись. Вильгельм разозлился.
Мужчина раскрыл красную папку. Начал речь. Голубоглазый. С диапазоном частот, как у телефонной трубки. Вильгельм не понимал, что тот говорит. И злился. Мужчина говорил. Его слова трещали. Они отдавались треском в голове Вильгельма, не раскрывая своего смысла. Шум. Вздор, — подумал Вильгельм. Учеба на рабочего по металлу. Вступление в партию… Эмиграция в Париж… Неожиданно до него дошло. Это была его биография. Она выходила из уст заместителя и отдавалась треском в голове. Биография, которую он писал десятки раз, которую он энное количество раз рассказывал пограничникам, рабочим с завода имени Карла Маркса, юным пионерам, и в которой — как всегда — не хватало главного.
Все хлопали. Заместитель подошел к Вильгельму. В руках он держал орден, десяток которых уже лежал в коробке из-под обуви.
— У меня в коробке уже достаточно побрякушек, — сказал Вильгельм.
Все засмеялись.
Заместитель наклонился к нему и повесил ему орден.
Все захлопали, в том числе и заместитель, руки которого теперь освободились.
Пригласили к буфету с холодными закусками. Между двумя комнатами началось хаотичное передвижение, пока люди с тарелками не нашли себе местечка за столами и столиками. Вильгельм сидел в стороне в вольтеровском кресле и потягивал из своей алюминиевой стопки, поблескивающей зеленым. Он думал о самом главном. О том, чего не доставало. О Гамбурге и своей конторе в порту. О ночах, о ветре. О своем ТК калибра 6,35 мм. Он
