Он откашлялся и начал. Говорил тихо и обстоятельно, слова медленно выплывали из него, так медленно, что Вильгельм забывал последнее произнесенное слово, прежде чем из мужчины выплывало следующее.
— К делу, товарищи, — призвал Вильгельм. — Я занят.
— В двух словах, — сказал мужчина, — ты помнишь, товарищ Повиляйт, о … ключевое слово Куба … наш … тогда … сбор средств … и мы подумали … это было бы в твоем духе… если бы мы эту тему… ну, представленную в виде транспортного средства … какие на нашем предприятии производят … тематически … эээмм … представили.
Он сунул Вильгельму в руки тарелку. Ага, — подумал Вильгельм. Он вытащил из бумажника купюру в сто марок и шлепнул ее на тарелку.
Тут они вытаращились. Но в свой день рождения он не хотел мелочиться.
И тут пришел Мэлих, ровно в одиннадцать.
— Вильгельм, — поздоровался Мэлих, пожав ему руку.
Вот что нравилось ему в Мэлихе — он обходится без долгих речей.
— Овощам место на кладбище, — сказал Вильгельм. Мы раздвинем раздвижной стол.
Они направились в салон и пододвинули стол к окну.
— Но вот-вот придет Александр, — попыталась протестовать Шарлотта.
— Вздор, — сказал Вильгельм. — Вздор!
Шарлотта вышла.
Они до упора выдвинули боковины стола. Мэлих спросил:
— Вильгельм, как ты оцениваешь политическую обстановку?
Он посмотрел на Вильгельма. Смотрел из-под своих мощных бровей, как из пещеры. Вот что ему нравилось в Мэлихе. Он был серьезным человеком. Вильгельм почувствовал, что от него ждут анализа.
— Проблема в том, — произнес он, — что проблема стала проблемой.
Он откинул половинку средней части стола. Мэлих со своей стороны сделал то же самое.
Удивительно, но средние части не держались, а подламывались и соскальзывали с опоры.
— Не понимаю, — удивился Мэлих.
— Молоток и гвозди, — приказал Вильгельм. — Ты же знаешь, где они лежат.
Мэлих пошел в подвал и вернулся с молотком и гвоздями. Вильгельм приподнял среднюю часть стола, измерил расстояние до опоры большим и указательным пальцами. Приставил гвоздь. Убрал, поскольку чувствовал, что его анализ не до конца убедил Мэлиха, и добавил:
— Проблема в
Мэлих кивнул, медленно, очень медленно. Вильгельм нанес решительный удар.
— Выскочки, — выругался он.
Еще удар.
— Пораженцы.
На мгновение он замер и сказал:
— Раньше мы знали, что с такими делать.
Следующий гвоздь. Вошла Шарлотта:
— Бога ради, что вы тут делаете.
— Мы раздвигаем раздвижной стол.
— Но в него же не вбивают гвозди.
— Почему это, — поинтересовался Вильгельм.
Он одним ударом вогнал гвоздь в крышку стола.
— Черт побери, — сказал Мэлих.
А Вильгельм добавил:
— Что умеем, то умеем.
В половине четвертого раздвижную дверь между комнатами открыли, праздник начался. Вильгельм между тем пообедал и немного отдохнул; Лизбет приготовила для него еще один кофе; подрезала ему волосы в ушах и в носу, не раз при этом ткнувшись в него своими, словно выплескивающимися из бассейна, грудями.
Холодные закуски были доставлены и расставлены на раздвижном столе. Александра всё еще не было, что радовало Вильгельма. Он несколько раз переспрашивал у Шарлотты про ее внука, которого он считал прежде всего ее внуком, как и всю семью он считал прежде всего ее семьей — семьей пораженцев. За исключением Ирины. Она всё-таки была на войне. В отличие от Курта, который побывал в трудовом лагере, а теперь разыгрывал из себя жертву. Радоваться должен, что в лагере оттрубил! На фронте он бы не выжил, полуслепой-то.
В дверь звонили беспрерывно, Шарлотта носилась туда-сюда, как курица, а Вильгельм сидел в своем вольтеровском кресле, потягивая время от времени коньяк из алюминиевой стопки, отливающей зеленым и злорадно развлекался, смущая поздравляющих, по очереди подходивших к его креслу, одним и тем же предложением:
— Овощам место на кладбище.
Пришли Вайе, присеменили в ногу и заговорили маслянистыми голосами.
Мэлих пришел в этот раз с женой, крашеной под блондинку овечкой, которая всё время жаловалась на ревматизм, хотя ей не было и шестидесяти.
Штеффи, всегда расфуфыренная с тех пор, как муж оказался в могиле.
— Овощам место на кладбище.
Вошел Бунке, такой же облезлый, как и его букет, с ослабленным галстуком, один уголок воротничка рубашки выбился на лацкан пиджака. Едва войдя в помещение, он начал вытирать со лба пот. Вот такие теперь полковники в госбезопасности, в то время как его, Вильгельма, тогда не взяли — «западный эмигрант»! Его это до сих пор задевало. Он бы с удовольствием остался в Москве. Но партия направила его в Германию, и он сделал то, чего требовала партия. Всю свою жизнь он делал то, чего требовала партия, а потом вдруг — «западный эмигрант»!
— Овощам место на кладбище.
Бунке промокнул пот на лбу и сказал:
— Ну, я тогда уж останусь.
…
Мелькали лица незнакомых Вильгельму людей.
— Ты кто?
Фрау Бекер, продавщица овощей.
Гарри Ценк, ректор академии — впервые на его дне рождения.
Тиль Эвертс, после инсульта.
— Овощам место на кладбище.
…
Ага, товарищ Крюгер. Участковый полицейский.
— В униформе я бы тебя узнал, товарищ. Овощам место на кладбище.
…
Зондерманны. Чей сынок сидит в тюрьме: попытка бегства из ГДР.
