Но воины все же ощутили перемену и в отношении к себе. Предгорье приветствовало защитников. Летящий едва не зарыдал от облегчения, когда в каждой следующей деревне первым их приветствовал не прибитый к воротам труп сборщика податей, а флаг Элдойра — потрепанный, бывало, латанный-перелатанный, но совершенно искренне выставленный высоко над въездом.
Молодые воины, никогда не бывавшие в белом городе, примолкли; даже Молния сделалась необычно тиха.
До Элдойра оставалось сорок верст. Уже не было общих привалов, а отряды то и дело отделялись от основного марша войска, и занимали предместья. Летящий и его друзья двигались без остановок.
Ночью они все же сделали последнюю, но даже не стали готовить ужин, и легли спать около костерка под открытым небом.
Вокруг разливалась удивительная уютная тишина, и не было слышно ни привычных шуток, ни подначек. Все молчали, думая каждый о своем. Остроглазый, словно чувствующий ответственность за отсутствие бурного веселья, бубнил под нос то, что успел запомнить из правил пребывания в столице. Накануне их повторяли на построении.
— А там можно петь песни? — заинтересовалась Молния.
— Это город, сердце мое, — ответствовал Остроглазый, — там можно все, но в специально отведенных местах. Только вот тебе придется получить документ.
— Документ? — переспросила девушка, — что такое «документ», господин Летящий?
— Бумага, — пояснил юноша, переворачиваясь спиной к огню, — где написано, как тебя зовут, чья ты дочь и кому служишь. У меня есть такой документ на тебя.
— А почему у тебя, а не у меня?
— Потому что ты мне служишь. И за все, что ты делаешь, я тоже буду отвечать. Пристойность, нравственность и сохранение достоинства — то, что отличает…
Он не закончил свою поучительную речь — южанка хмыкнула и демонстративно отошла от костра, уселась чуть поодаль. Словно этого показалось мало, оттуда она что-то выкрикнула на гихонском. Остроглазый захихикал.
— Что она сказала? — заинтересовался Летящий. Его приятель улыбался.
— Если дословно, то она сообщает, что мочится на каждого, кто в этом войске смеет произносить слова о достоинстве и чести. Приглядывай за тем, чтобы это осталось только угрозой, друг мой… может, со временем из нее тоже может получиться воспитанная горожанка.
— Как же, — проворчал наследник Элдар, закутываясь в одеяло, — когда я подарил ей вуаль, она в нее высморкалась.
— Будь уверен, в следующий раз я этим не ограничусь! — с вызовом добавила Молния, и друзья, сонно посмеявшись, замолчали.
Засыпая, Летящий не мог не чувствовать особого трепета. «Завтра. Я увижу белый город. Наследие моих предков, и, возможно, место моей смерти. Стоит ли он того?.. все узнаю завтра. Завтра…».
Элдойр не оставил равнодушным никого из тех, что видели его, что в первый раз, что — во все последующие. Летящий, увидев стены города, открыл рот — и не закрывал его даже слишком долго, чем полагалось благородному.
Он никогда не видел ничего прекраснее. И, судя по судорожно вцепившейся в него Молнии, девушка его чувства разделяла.
Под горой Белоснежной, уходя, словно ползучими корнями, предместьями в горы, цвел Элдойр — белый город, центр Поднебесья, страж паломничеств и караванов. И хотя Летящий и слышал несчетное число раз о разрухе и запустении — их он не увидал.
Они смотрели — и не могли насмотреться. Перед ними все ближе вставал величественный Элдойр: своими облицованными стенами, двумя невозможно высокими шпилями здания Военного Совета, синими куполами Храма, и множеством других куполов, шпилей, башен и высоких теремов. И вокруг города стоял шум — не тот, который Летящий привык слышать над воинским лагерем. Нет, это была многоголосая песнь: рёв и мычание животных, скрип дверных петель, шумы кузни, веселые напевы извозчиков, шумная ругань пьяниц, плач и смех детей…
Предгорье было заселено плотно, настолько, что с трудом можно было вспомнить, что лишь в паре недель езды верхом — степь, которой, казалось, нет предела и границ. Но глядя на сам Элдойр, нельзя было поверить, что вообще возможно существование на одной земле палаток кочевников Черноземья — и красота и мощь белого города.
Летящий бывал прежде в городах, но в таком городе — нет, никогда; он даже и вообразить его не мог бы.
— Приятель, здесь общая дорога, вообще-то, — недовольно раздалось откуда-то снизу, и молодой асур встряхнулся. Его с укоризной подвинул с дороги за узду какой-то средних лет бану, даже не оглянувшийся на наследника Элдар. Не успел Летящий возмутиться неподобающим отношением, как на него налетел шумный табор гихонцев — он успел уловить знакомое стрекотание Молнии, тут же слезшей со своего осла для быстрых приветствий, — кто-то подсадил невероятно вертлявого и грязного ребенка к нему в седло, и сунул в руки пирожок с капустой.
— Славься, Элдойр! — невпопад запели гихонцы и гихонки, выразительно протягивая открытые ладони к юноше, — славьтесь, белые стены!..
— Молния, — простонал Летящий, теряя самообладание, — что это? Что ты им сказала?
